|
Оригинал на
французском языке |
2 сентября.
Как раз сейчас начинаю рисовать кое-что для вас и
может быть пошлю вам рисунок с этим же письмом.
Знаете, дорогой друг, каким образом я вам буду его
писать — по временам — одно письмо иногда будет
длиться несколько дней. Придет ли мне в голову
мысль, я ее запишу, запечатлеется ли в моем уме
что-нибудь замечательное — сообщу вам. Довольны ли
вы этим?
Вот уж несколько недель мы в разлуке и может быть на
очень долгое время, потому что я не вижу ничего
достаточно утешительного в будущем, а между тем я
все тот же, вопреки лукавым предположениям кое-каких
лиц, имени которых не скажу. — И, наконец, вы можете
себе представить, я был на седьмом небе при встрече
с Натальей Алексеевной, потому что она явилась из
наших мест; ибо Москва есть и всегда будет моя
родина, — Я в ней родился, в ней много страдал, в
ней был чрезмерно счастлив. Лучше бы этих трех вещей
не было... но что делать!
Аннета сообщила мне, что знаменитую голову на стене
не стерли! — Жалкое честолюбие! Это меня
обрадовало... и еще как! Вот — смешная страсть везде
оставлять следы своего пребывания! Стоит ли мысль
человека, как бы значительна она ни была, того,
чтобы ее повторяли в чем-нибудь вещественном с той
только целью, чтобы она стала понятной душе других?
Повидимому, люди не рождены для того, чтобы думать,
потому что сильная и свободная мысль у них такая
редкость!
Я поставил себе целью погрести вас под грудой своих
писем и стихов; это не очень дружественно и даже не
человеколюбиво, но каждый должен следовать своему
предназначению.
Вот еще стихи, которые я написал на берегу моря:
Белеет парус одинокий...
Прощайте же, прощайте! Я не совсем здоров.
Счастливый сон, божественный сон испортил мне весь
день... Не могу ни говорить, ни читать, ни писать. —
Удивительная вещь — сны! — изнанка жизни, которая
подчас приятнее действительности! Я ведь не разделяю
мнения тех, кто говорит, будто жизнь только сон; я
очень сильно чувствую ее реальность, ее завлекающую
пустоту! Я никогда не сумею отрешиться от нее в
такой степени, чтобы добровольно презирать ее;
потому что жизнь моя это я сам, говорящий вам и тот,
который через мгновение может превратиться в ничто,
в одно имя, т. е. — опять-таки в ничто. — Бог знает,
будет ли существовать мое «я» после смерти. Ужасно
думать, что может настать день, когда я не буду в
состоянии сказать: «я»! — Если это так, то мир —
только комок грязи.
Прощайте, не забудьте напомнить обо мне своему брату
и сестрам, кузина же, я полагаю, еще не
возвратилась.
Скажите, дорогая мисс Мери, вернул ли вам господин
мой кузен Евреинов мои письма и как вы его нашли? в
этом вопросе я вас избираю своим термометром.
Прощайте.
Преданный вам Лерма.
P. S. Я очень хотел бы задать вам один вопрос, но
перо отказывается его написать. Если угадываете,
хорошо, я буду рад, если же нет, то значит, если бы
я даже задал этот вопрос, вы бы не сумели на него
ответить.
Этот вопрос такого рода, о котором вы быть может
даже не догадываетесь! |
