|
Оригинал на
французском языке |
15 февраля
Пишу вам, дорогой друг, накануне своего отъезда в
Новгород. Я до сих пор всё ждал, что со мной
приключится что-нибудь приятное, о чем можно
сообщить вам, но ничего такого не произошло. И я
решаюсь написать вам, что мне до смерти скучно.
Первые дни своего приезда, вы знаете, я без отдыха
представлялся, совершал парадные визиты, затем я
каждый день ходил в театр. Он, правда, не плох, но
мне он уже надоел. И вдобавок меня преследуют все
мои милые родственники. Не хотят, чтобы я бросал
службу, хотя я мог бы уже это сделать, так как те
господа которые вместе со мной поступили в гвардию,
уже вышли в отставку. Наконец, я изрядно пришел в
отчаяние, и я даже желаю как можно скорее покинуть
Петербург, чтобы отправиться, куда придется, хотя бы
даже в полк или к чорту. Тогда по крайней мере буду
иметь предлог для того, чтобы плакаться, а это
своего рода утешение.
С вашей стороны не очень красиво, что вы всегда
ждете от меня письма, чтобы мне написать. Можно
сказать, что вы стали гордячкой. Алексей в этом
отношении меня не удивляет, потому что он собирается
жениться на этих днях, как об этом говорят здесь, на
какой-то богатой купчихе. Понятно, у меня не может
быть надежды занять в его сердце такое же место,
какое заняла эта толстая оптовая торговка. Он обещал
написать мне через два дня после моего отъезда из
Москвы; возможно он забыл мой адрес. Поэтому я ему
посылаю два:
1) В С.-Петерб. у Пантелеймоновского моста на
Фонтанке, против Летнего сада, в доме Венецкой.
2) В Новгородскую губернию, в первый округ военных
поселений, в штаб лейб-гвардии Гродненского
гусарского полка <оба адреса написаны по-русски>.
Если после этого он мне не напишет, я прокляну и его
самого и его толстую оптовую торговку. Я уже тружусь
над составлением формулы моего проклятия. Боже! Как
это хлопотно иметь друзей, которые собираются
жениться!
Приехав сюда, я обнаружил дома пропасть сплетен. Я
навел порядок, сколько это возможно, когда имеешь
дело с тремя или четырьмя женщинами, которые не
внимают доводам рассудка. Простите, что я так говорю
о вашем прекрасном поле. Но увы! Если я вам об этом
говорю, то это уже доказательство, что я считаю вас
исключением. Наконец, когда я приезжаю домой, я
только и слышу истории, истории — жалобы, упреки,
предположения, заключения. Это отвратительно,
особенно для меня, потому что я утратил к этому
привычку на Кавказе, где дамское общество
встречается очень редко, либо оно не склонно к
беседе (как, например, грузинки, поскольку они не
говорят по-русски, а я по-грузински).
Я вас прошу, дорогая Мария, пишите мне немного,
пожертвуйте собой, пишите мне постоянно, не
разводите мелочных церемоний — вы должны быть выше
всего этого. На самом деле, если я иногда и
задерживаюсь с ответом, то оттого, что или мне
нечего было сказать или я очень занят — оба
оправдания веские.
Я был у Жуковского и по его просьбе отнес ему
«Тамбовскую казначейшу» <два последних слова
написаны по-русски>, которую он просил; он понес ее
к Вяземскому, чтобы прочесть вместе; им очень
понравилось, напечатано будет в ближайшем номере
Современника <последнее слово написано по-русски>.
Бабушка надеется, что я скоро буду переведен к
царскосельским гусарам, потому что бог знает по
какой причине ей внушили эту надежду. Вот потому она
не дает согласия на мою отставку. Сам-то я ни на что
не надеюсь.
В завершение моего письма я посылаю вам
стихотворение, которое я нашел случайно в ворохе
своих путевых бумаг и которое мне в какой-то степени
понравилось, потому что я его забыл — но это вовсе
ничего не доказывает.
Молитва странника
Я, матерь божия, ныне с молитвою...
Прощайте, дорогой друг — поцелуйте Алексея
<последнее слово — по-русски> и скажите, что ему
стыдно. Это же скажите также и m-lle Marie
Лопухиной.Лерма. |
