Между адъютантами великого князя я часто
встречала Философова Алексея Илларионовича,
Александра Грёссера, Шипова, Бакунина — и решила
найти среди них мужа для семнадцатилетней
хорошенькой кузины моего мужа, которую я вывожу
на балы, спектакли и концерты. Это Аннет
Столыпина, дочь старой тетушки Натальи
Алексеевны Столыпиной. У этой старой тетушки
есть сестра, еще более пожилая и слабая, чем
она, Елизавета Алексеевна Арсеньева. Это —
бабушка Михаила Лермонтова, знаменитого поэта,
которому в 1832 году было восемнадцать или
девятнадцать лет.
Он кончил учение в пансионе при Московском
университете и, к большому отчаянью бабушки,
которая его обожает и балует, упорно хочет стать
военным и поступил в кавалерийскую школу
подпрапорщиков.
Однажды к нам приходит старая тетушка Арсеньева
вся в слезах. «Батюшка мой, Николай Николаевич!
— говорит она моему мужу. — Миша мой болен и
лежит в лазарете школы гвардейских
подпрапорщиков!»
Этот избалованный Миша был предметом обожания
бедной бабушки, он последний и единственный
отпрыск многочисленной семьи, которую бедная
старуха видит угасающей постепенно. Она испытала
несчастье потерять всех своих детей одного за
другим2. Ее младшая дочь мадам Лермонтова умерла
последней в очень молодых годах, оставив
единственного сына, который потому-то и
превратился в предмет всей нежности и заботы
бедной старушки. Она перенесла на него всю
материнскую любовь и привязанность, какие были у
нее к своим детям.
Мой муж обещал доброй почтенной тетушке
немедленно навестить больного юношу в госпитале
школы подпрапорщиков и поручить его заботам
врача.
Корпус школы подпрапорщиков находился тогда
возле Синего моста; позднее его перевели в
другое место. А громадное здание, переделанное
снизу доверху, стало дворцом великой княгини
Марии Николаевны.
Мы отправились туда в тот же день на санях.
В первый раз я увидела будущего великого поэта
Лермонтова.
Должна признаться, он мне совсем не понравился.
У него был злой и угрюмый вид, его небольшие
черные глаза сверкали мрачным огнем, взгляд был
таким же недобрым, как и улыбка. Он был мал
ростом, коренаст и некрасив, но не так изысканно
и очаровательно некрасив, как Пушкин, а некрасив
очень грубо и несколько даже неблагородно.
Мы нашли его не прикованным к постели, а лежащим
на койке и покрытым солдатской шинелью. В таком
положении он рисовал и не соблаговолил при нашем
приближении подняться. Он был окружен молодыми
людьми, и думаю, ради этой публики он и был так
мрачен по отношению к нам, пришедшим его
навестить.
Мой муж обратился к нему со словами привета и
представил ему новую кузину. Он смерил меня с
головы до ног уверенным и недоброжелательным
взглядом. Он был желчным и нервным и имел вид
злого ребенка, избалованного, наполненного
собой, упрямого и неприятного до последней
степени.
Мы его больше не видели и совершенно потеряли из
виду, так как скоро покинули Петербург, а когда
мы туда вернулись, мы там его уже не нашли.
Я видела его еще только один раз в Москве, если
не ошибаюсь, в 1839 году; он уже написал своего
«Героя нашего времени», где в лице Печорина
изобразил самого себя.
На этот раз мы разговаривали довольно долго и
танцевали контрданс на балу у Базилевских (мадам
Базилевская, рожденная Грёссер).
Он приехал с Кавказа и носил пехотную армейскую
форму. Выражение лица его не изменилось — тот же
мрачный взгляд, та же язвительная улыбка. Когда
он, небольшого роста и коренастый, танцевал, он
напоминал армейского офицера, как изображают его
в «Горе от ума» в сцене бала.
У него было болезненное самолюбие, которое
причиняло ему живейшие страдания. Я думаю, что
он не мог успокоиться оттого, что не был красив,
пленителен, элегантен. Это составляло его
несчастие. Душа поэта плохо чувствовала себя в
небольшой коренастой фигуре карлика. Больше я
его не видела и была очень потрясена его
смертью, ибо малая симпатия к нему самому не
мешала мне почувствовать сердцем его
удивительную поэзию и его настоящую ценность.
Я знала того, кто имел несчастье его убить, —
незначительного молодого человека, которого
Лермонтов безжалостно изводил. <...>
Ожесточенный непереносимыми насмешками, он
вызвал его на дуэль и лишил Россию ее поэта,
лучшего после Пушкина. |
