То был дурной, печальный день для
интеллигентного круга северной столицы русского
народа, тот день 30 января 1837 года, когда
<...> с одного конца города до другого
пролетела, словно на крыльях зловещего урагана,
страшная молва: «Погиб поэт!» — «Погиб наш
Пушкин, слава и гордость мыслящей России!» С
недоумением испуга <...> оглядывались все мы
тогда друг на друга. «Пушкин пал в дуэли! Да
неужели пал? Неужели в дуэли? Как? За что? И кем
убит?» И когда мы узнали, кем и за что, когда мы
проведали, что кучка праздных, безмозглых и
бессердечных фатов-тунеядцев имела дерзость ради
нахально-шутовской своей забавы надсмехаться над
семейным счастием и над честью великого поэта и
тем подготовить ужасную катастрофу
предшествовавшего дня, тогда из души каждого и
всякого, в чьей груди билось сердце истого,
честного сочлена великой русской семьи,
единодушно вырвался крик глубокого негодования
против того круга, который мог породить подобных
уродов русской земли. И это общее проклятие
нашло полное свое выражение в вещих устах
всемилосердным, всемогущим богом нам в утешение
посланного нового поэта:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов... и т.
д.
Из почвы, орошенной дорогою кровию Пушкина,
вдруг вырос преемник могучей его лиры —
Лермонтов!* * *
Не помню я, кто именно, в один из декабрьских
понедельников 1840 года, привез <в салон В. Ф.
Одоевского> известие, что «старуха Арсеньева
подала на высочайшее имя весьма трогательное
прошение о помиловании ее внука Лермонтова и об
обратном его переводе в гвардию». Завязался,
конечно, общий и довольно оживленный диспут о
том, какое решение воспоследует со стороны
государя императора. Были тут и оптимисты и
пессимисты: первые указали на то, что Лермонтов
был ведь уже раз помилован и что Арсеньева —
женщина энергичная, да готовая на всякие
пожертвования для достижения своей цели, а
вследствие того наберет себе массу сильнейших
заступников и защитниц; ergo: результатом
неминуемо должно воспоследовать помилование. С
своей же стороны, пессимисты гораздо
основательнее возражали: во-первых, что
вторичная высылка Лермонтова на Кавказ, при
переводе на сей раз уже не в прежний
Нижегородский драгунский, а в какой-то пехотный
полк, находящийся в самом отдаленнейшем и
опаснейшем пункте всей военной нашей позиции,
доказывает, что государь император считает
второй проступок Лермонтова гораздо
предосудительнее первого; во-вторых, что тут
вмешаны политические отношения к другой державе,
так как Лермонтов имел дуэль с сыном
французского посла, и в-третьих, что по двум
первым причинам неумолимыми противниками
помилованию неминуемо должны оказаться с
дисциплинарной стороны великий князь Михаил
Павлович, как командир гвардейского корпуса, а с
политической стороны канцлер граф Нессельроде,
как министр иностранных дел2. Прения длились
необыкновенно долго, тем более что тут вмешались
барыни и даже преимущественно завладели
диспутом. Я соскучился и незаметно улизнул. На
прошение г-жи Арсеньевой, как надобно было
ожидать, воспоследовал отказ, но особою милостию
государь император разрешил Лермонтову
трехмесячный отпуск с дозволением провести это
время у своей бабушки в Петербурге. Услышав про
этот исход дела, я надеялся когда-нибудь
встретить Лермонтова у кн. Одоевского, но ошибся
в своем ожидании: Лермонтов ни на одном из
литературных вечеров князя ни разу не
показывался. Осенью же того же 1841 года пришло
с Кавказа известие, что Лермонтов был убит на
дуэли. |
