|
Пятница, утро,
25 или 26 сентября не знаю, а знаю, что год
1841...
<Ржевский> сейчас рассказывал про Лермонтова, он
видел его убитого, он знал его и прежде; почти
поневоле шел он на дуэль, этот страшный дуэль, и
там уже на месте сказал М<артынову>, что отдает
ему свой выстрел, что причина слишком маловажна,
слишком пуста и что он не хочет стреляться с
ним. Но Мартынов непременно требовал, оба
прицелились, Лермонтов повернул пистолет в
сторону, а тот убил его.
Невыносимо это, всю душу разрывает, так
погибнуть, погибнуть поневоле лучшей надежде
России; горе во мне, какое бы ни было, как-то
худо облегчается временем, напротив, это все
увеличивающаяся боль, которую я все сильнее, все
мучительнее чувствую, покуда она не обхватит всю
меня и я как будто потеряюсь в ней.
Об Лермонтове скоро позабудут в России — он еще
так немного сделал, — но не все же забудут, и по
себе чувствую, что скорбь об нем не может
пройти, он будет жить, правда не для многих, но
когда же толпа хранила святое или понимала его.
Мне кажется, я слышу, как все эти умные люди
рассуждают, толкуют об Лермонтове, одни
обвиняют, другие с важностью извиняют его,
просто противно. Если же не противно, так
уморительно смешно. Мне кажется, «Московский
вестник» очень верное выражение этого общества,
его ничтожества и чванно-натянутой важности.
|
