|
ВЫДЕРЖКИ ИЗ
ПИСЕМ И СТАТЕЙ
Н. В.
СТАНКЕВИЧУ
29 сентября — 8
октября 1839 г.
На Руси явилось новое могучее дарование —
Лермонтов; вот одно из его стихотворений:
ТРИ ПАЛЬМЫ
(Восточное сказание)
В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли... и т. д.
Какая образность! — так все и видишь перед
собою, а увидев раз, никогда уж не забудешь!
Дивная картина — так и блестит всею яркостию
восточных красок! Какая живописность,
музыкальность, сила и крепость в каждом стихе,
отдельно взятом! Идя к Грановскому, нарочно
захватываю новый № «Отечественных записок»,
чтобы поделиться с ним наслаждением — и что же?
— он предупредил меня: «Какой чудак Лермонтов —
стихи гладкие, а в стихах черт знает что — вот
хоть его «Три пальмы» — что за дичь!»2 Что на
это было отвечать? Спорить — но я уже потерял
охоту спорить, когда нет точек соприкосновения с
человеком. Я не спорил, но, как майор Ковалев
частному приставу, сказал Грановскому, расставив
руки: «Признаюсь, после таких с вашей стороны
поступков я ничего не нахожу», — и вышел вон. А
между тем этот человек со слезами восторга на
глазах слушал «О царе Иване Васильевиче, молодом
опричнике и удалом купце Калашникове».
В. П. БОТКИНУ
16—21 апреля 1840
г.
Кстати: вышли повести Лермонтова5.
Дьявольский талант! Молодо-зелено, но
художественный элемент так и пробивается сквозь
пену молодой поэзии, сквозь ограниченность
субъективно-салонного взгляда на жизнь. Недавно
был я у него в заточении и в первый раз
поразговаривал с ним от души. Глубокий и могучий
дух! Как он верно смотрит на искусство, какой
глубокий и чисто непосредственный вкус изящного!
О, это будет русский поэт с Ивана Великого!
Чудная натура! Я был без памяти рад, когда он
сказал мне, что Купер выше Вальтер Скотта, что в
его романах больше глубины и больше
художественной целости. Я давно так думал и еще
первого человека встретил, думающего так же.
Перед Пушкиным он благоговеет и больше всего
любит «Онегина». Женщин ругает: одних за то, что
<...>, других за то, что не <...>. Пока для него
женщины и <...> — одно и то же. Мужчин он также
презирает, но любит одних женщин и в жизни
только их и видит. Взгляд чисто онегинский.
Печорин — это он сам, как есть. Я с ним спорил,
и мне отрадно было видеть в его рассудочном,
охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и
людей семена глубокой веры в достоинство того и
другого. Я это сказал ему — он улыбнулся и
сказал: «Дай бог!» Боже мой, как он ниже меня по
своим понятиям, и как я бесконечно ниже его в
моем перед ним превосходстве. Каждое его слово —
он сам, вся его натура, во всей глубине и
целости своей. Я с ним робок, — меня давят такие
целостные, полные натуры, я пред ними благоговею
и смиряюсь в сознании своего ничтожества6. <...>
Он славно знает по-немецки и Гете почти всего
наизусть дует. Байрона режет тоже в подлиннике.
Кстати: дуэль его — просто вздор, Барант
(салонный Хлестаков) слегка царапнул его по
руке, и царапина давно уже зажила. Суд над ним
кончен и пошел на конфирмацию к царю. Вероятно,
переведут молодца в армию. В таком случае хочет
проситься на Кавказ, где приготовляется какая-то
важная экспедиция против черкес. Эта русская
разудалая голова так и рвется на нож. Большой
свет ему надоел, давит его, тем более что он
любит его не для него самого, а для женщин.
<...> Ну, от света еще можно бы оторваться, а от
женщин — другое дело. Так он и рад, что этот
случай отрывает его от Питера.
Что ты, Боткин, не скажешь мне ничего о его
«Колыбельной казачьей песне». Ведь чудо!
* * *
17 марта 1842 г.
Стихотворение Лерм<онтова> «Договор» — чудо
как хорошо, и ты прав, говоря, что это
глубочайшее стихотворение, до понимания которого
не всякий дойдет; но не такова ли же и большая
часть стихотворений Лермонтова? Лермонтов далеко
уступит Пушкину в художественности и
виртуозности, в стихе музыкальном и
упруго-гибком; во всем этом он уступит даже
Майкову (в его антологических стихотворениях);
но содержание, добытое со дна глубочайшей и
могущественнейшей натуры, исполинский взмах,
демонский полет — с небом гордая вражда7 — все
это заставляет думать, что мы лишились в
Лермонтове поэта, который по содержанию шагнул
бы дальше Пушкина. Надо удивляться детским
произведениям Лермонтова — его драме, «Боярину
Орше» и т. п. (не говорю уже о «Демоне»): это не
«Руслан и Людмила», тут нет ни легкокрылого
похмелья, ни сладкого безделья, ни лени золотой,
ни вина и шалостей амура, — нет, это —
сатанинская улыбка на жизнь, искривляющая
младенческие еще уста, это «с небом гордая
вражда», это — презрение рока и предчувствие его
неизбежности. Все это детски, но страшно сильно
и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий
дух! Знаешь ли, с чего мне вздумалось
разглагольствовать о Лермонтове? Я только вчера
кончил переписывать его «Демона», с двух
списков, с большими разницами, — и еще более
вник в это детское, незрелое и колоссальное
создание. Трудно найти в нем и четыре стиха
сряду, которых нельзя было бы окритиковать за
неточность в словах и выражениях, за натянутость
в образах; с этой стороны «Демон» должен
уступить даже «Эдде» Баратынского; но — боже
мой! — что же перед ним все антологические
стихотворения Майкова или и самого Анакреона, да
еще в подлиннике?8 Да, Боткин, глуп я был с моею
художественностию, из-за которой не понимал, что
такое содержание. Но об этом никогда довольно не
наговоришься. Обращаюсь к «Договору»: эта пьеса
напечатана не вполне; вот ее конец:
Так две волны несутся дружно
Случайной, вольною четой
В пустыне моря голубой:
Их гонит вместе ветер южный,
Но их разрознит где-нибудь
Утеса каменная грудь...
И, полны холодом привычным,
Они несут брегам различным,
Без сожаленья и любви,
Свой ропот сладостный и томный,
Свой бурный шум, свой блеск заемный
И ласки вечные свои...
Сравнение как будто натянутое; но в нем есть
что-то лермонтовское. |
