Когда уже я был на третьем курсе, в 1831 году
поступил в университет по политическому же
факультету Лермонтов1, неуклюжий, сутуловатый,
маленький, лет шестнадцати юноша, брюнет, с
лицом оливкового цвета и большими черными
глазами, как бы исподлобья смотревшими. Вообще
студенты последнего курса не очень-то сходились
с первокурсниками, и потому и я был мало знаком
с Лермонтовым, хотя он и часто подле меня
садился на лекциях; тогда еще никто и не
подозревал в нем никакого поэтического таланта.
Кстати, расскажу теперь все мои случайные
встречи с этим знаменитым поэтом. На Кавказе, в
1841 году, находился я в Ставрополе, в штабе
командующего войсками в то время генерала Граббе,
где я, в должности старшего адъютанта, заведовал
первым, то есть строевым, отделением штаба.
Однажды входит ко мне в канцелярию штаба офицер
в полной форме и рекомендуется поручиком
Тенгинского пехотного полка Лермонтовым. В то
время мне уже были известны его поэтические
произведения, возбуждавшие такой восторг, и
поэтому я с особенным волнением стал смотреть на
него и, попросив его садиться, спросил, не
учился ли он в Московском университете. Получив
утвердительный ответ, я сказал ему мою фамилию,
и он припомнил наше университетское с ним
знакомство. После этого он объяснил мне свою
надобность, приведшую его в канцелярию штаба:
ему хотелось знать, что сделано по запросу об
нем военного министра. Я как-то и не помнил этой
бумаги, велел писарю отыскать ее, и когда писарь
принес мне бумагу, то я прочитал ее Лермонтову.
В бумаге этой к командующему войсками военный
министр писал, что государь император,
вследствие ходатайства бабки поручика
Тенгинского полка Лермонтова (такой-то, не помню
фамилии) об отпуске его в С.-Петербург для
свидания с нею, приказал узнать о службе,
поведении и образе жизни означенного офицера.
«Что же вы будете отвечать на это?» — спросил
меня Лермонтов. По обыкновению в штабе по
некоторым бумагам, не требующим какой-либо
особенной отписки, писаря сами составляли
черновые отпуски, и вот в эту-то категорию попал
как-то случайно и запрос министра о Лермонтове,
и писарь начернил и ответ на него. «А вот вам и
ответ», — сказал я, засмеявшись, и начал читать
Лермонтову черновой отпуск, составленный
писарем, в котором было сказано, что такой-то
поручик Лермонтов служит исправно, ведет жизнь
трезвую и добропорядочную и ни в каких
злокачественных поступках не замечен...
Лермонтов расхохотался над такой аттестацией и
просил меня нисколько не изменять ее выражений и
этими же самыми словами отвечать министру, чего,
разумеется, нельзя было так оставить.
После этого тотчас же был послан министру самый
лестный об нем отзыв, вследствие которого и был
разрешен ему двадцативосьмидневный отпуск в
Петербург. Это было в начале 1841, рокового для
Лермонтова года, зимою. В мае месяце я по случаю
болезни отправился в Пятигорск для пользования
минеральными водами. Вскоре приехал туда и
Лермонтов, возвратившийся уже из Петербурга. В
Пятигорске знакомство мое с Лермонтовым
ограничивалось только несколькими словами при
встречах. Сойтиться ближе мы не могли.
Во-первых, он был вовсе не симпатичная личность,
и скорее отталкивающая, нежели привлекающая, а
главное, в то время, даже и на Кавказе, был
особенный, известный род изящных людей, людей
светских, считавших себя выше других по своим
аристократическим манерам и светскому
образованию, постоянно говорящих по-французски,
развязных в обществе, ловких и смелых с
женщинами и высокомерно презирающих весь
остальной люд, которые с высоты своего величия
гордо смотрели на нашего брата армейского
офицера и сходились с нами разве только в
экспедициях, где мы, в свою очередь, с
презрением на них смотрели и издевались над их
аристократизмом. К этой категории принадлежала
большая часть гвардейских офицеров, ежегодно
тогда посылаемых на Кавказ, и к этой же
категории принадлежал и Лермонтов, который,
сверх того, и по характеру своему не любил
дружиться с людьми: он всегда был едок и
высокомерен, и едва ли он имел хоть одного друга
в жизни3. |
