|
В начале февраля, на масленой, Михаил Юрьевич в
последний раз приехал в Петербург. Бабушка,
усиленно хлопотавшая о прощении внука, не успела
в своем предприятии и добилась только того, что
поэту разрешили отпуск для свидания с нею. Круг
друзей и теперь встретил его весьма радушно. В
нем заметили перемену. Период брожения пришел к
концу. Поэтический талант креп, и сознательность
суждений сказывалась все яснее. Он нашел свой
жизненный путь, понял назначение свое и зачем
призван в свет. Ему хотелось более чем
когда-либо выйти в отставку и совершенно
предаться литературной деятельности. Он мечтал
об основании журнала и часто говорил о нем с
Краевским, не одобряя направления «Отечественных
записок». «Мы должны жить своею самостоятельною
жизнью и внести свое самобытное в
общечеловеческое. Зачем нам все тянуться за
Европою и за французским. Я многому научился у
азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства
азиатского миросозерцания, зачатки которого и
для самих азиатов, и для нас еще мало понятны.
Но, поверь мне, — обращался он к Краевскому, —
там на Востоке тайник богатых откровений!»1 Хотя
Лермонтов в это время часто видался с Жуковским,
но литературное направление и идеалы его не
удовлетворяли юного поэта. «Мы в своем журнале,
— говорил он, — не будем предлагать обществу
ничего переводного, а свое собственное. Я берусь
к каждой книжке доставлять что-либо
оригинальное, не так, как Жуковский, который все
кормит переводами, да еще не говорит, откуда
берет их». <...>
— Как-то вечером, — рассказывал А. А.
Краевский, — Лермонтов сидел у меня и, полный
уверенности, что его наконец выпустят в
отставку, делал планы своих будущих сочинений.
Мы расстались в самом веселом и мирном
настроении. На другое утро часу в десятом
вбегает ко мне Лермонтов и, напевая какую-то
невозможную песню, бросается на диван. Он, в
буквальном смысле слова, катался по нем в
сильном возбуждении. Я сидел за письменным
столом и работал. «Что с тобою?» — спрашиваю
Лермонтова. Он не отвечает и продолжает петь
свою песню, потом вскочил и выбежал. Я только
пожал плечами. У него таки бывали странные
выходки — любил школьничать! Раз он меня потащил
в маскарад, в дворянское собрание; взял у кн.
Одоевской ее маску и домино и накинул его сверх
гусарского мундира, спустил капюшон, нахлобучил
шляпу и помчался. На все мои представления
Лермонтов отвечает хохотом. Приезжаем; он
сбрасывает шинель, надевает маску и идет в залы.
Шалость эта ему прошла безнаказанно. Зная за ним
совершенно необъяснимые шалости, я и на этот раз
принял его поведение за чудачество. Через
полчаса Лермонтов снова вбегает. Он рвет и
мечет, снует по комнате, разбрасывает бумаги и
вновь убегает. По прошествии известного времени
он опять тут. Опять та же песня и катание по
широкому моему дивану. Я был занят; меня досада
взяла: «Да скажи ты, ради бога, что с тобою,
отвяжись, дай поработать!» Михаил Юрьевич
вскочил, подбежал ко мне и, схватив за борты
сюртука, потряс так, что чуть не свалил меня со
стула. «Понимаешь ли ты! мне велят выехать в
сорок восемь часов из Петербурга». Оказалось,
что его разбудили рано утром. Клейнмихель
приказывал покинуть столицу в дважды двадцать
четыре часа и ехать в полк в Шуру. Дело это
вышло по настоянию гр. Бенкендорфа, которому не
нравились хлопоты о прощении Лермонтова и
выпуске его в отставку. |
