Мамацев К.Х. - Из воспоминаний:
(В пересказе В. А. Потто)
«Я хорошо помню Лермонтова, — рассказывает
Константин Христофорович, — и как сейчас вижу
его перед собою, то в красной канаусовой
рубашке, то в офицерском сюртуке без эполет, с
откинутым назад воротником и переброшенною через
плечо черкесскою шашкой, как обыкновенно рисуют
его на портретах. Он был среднего роста, с
смуглым или загорелым лицом и большими карими
глазами. Натуру его постичь было трудно. В кругу
своих товарищей, гвардейских офицеров,
участвующих вместе с ним в экспедиции, он был
всегда весел, любил острить, но его остроты
часто переходили в меткие и злые сарказмы, не
доставлявшие особого удовольствия тем, на кого
были направлены. Когда он оставался один или с
людьми, которых любил, он становился задумчив, и
тогда лицо его принимало необыкновенно
выразительное, серьезное и даже грустное
выражение; но стоило появиться хотя одному
гвардейцу, как он точас же возвращался к своей
банальной веселости, точно стараясь выдвинуть
вперед одну пустоту светской петербургской
жизни, которую он презирал глубоко. В эти минуты
трудно было узнать, что происходило в тайниках
его великой души. Он имел склонность и к музыке,
и к живописи, но рисовал одни карикатуры, и если
чем интересовался — так это шахматною игрою,
которой предавался с увлечением». Он искал,
однако, сильных игроков, и в палатке Мамацева
часто устраивались состязания между ним и
молодым артиллерийским поручиком Москалевым.
Последний был действительно отличный игрок, но
ему только в редких случаях удавалось выиграть
партию у Лермонтова. Как замечательный поэт
Лермонтов давно оценен по достоинству, но как об
офицере о нем и до сих пор идут бесконечные
споры. Константин Христофорович полагает,
впрочем, что Лермонтов никогда бы не сделал на
этом поприще блистательной карьеры — для этого у
него недоставало терпения и выдержки. Он был
отчаянно храбр, удивлял своею удалью даже старых
кавказских джигитов, но это не было его
призванием, и военный мундир он носил только
потому, что тогда вся молодежь лучших фамилий
служила в гвардии. Даже в этом походе он никогда
не подчинялся никакому режиму, и его команда,
как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась
там, где ей вздумается, в бою она искала самых
опасных мест, — и... находила их чаще всего у
орудий Мамацева.
Чеченский поход начался 1 мая движением в Аух и
Салатавию, потом войска через Кумыкскую
плоскость прошли на правый берег Сунжи и,
наконец, перенесли военные действия в Малую
Чечню, где встречи с неприятелем сделались чаще
и битвы упорнее и кровопролитнее.
Первое горячее дело, в котором пришлось
участвовать Мамацеву и которое составило ему
репутацию лихого артиллерийского офицера,
произошло 11 июля, когда войска проходили
дремучий гойтинский лес. Мамацев с четырьмя
орудиями оставлен был в арьергарде и в течение
нескольких часов один отбивал картечным огнем
бешеные натиски чеченцев. Это было торжество
хладнокровия и ледяного мужества над дикою, не
знающей препон, но безрассудною отвагою горцев.
Под охраной этих орудий войска вышли наконец из
леса на небольшую поляну, и здесь-то, на берегах
Валерика, грянул бой, составляющий своего рода
кровавую эпопею нашей кавказской войны. Кто не
знает прекрасного произведения Лермонтова,
озаглавленного им «Валерик» и навеянного именно
этим кровавым побоищем.
Выйдя из леса и увидев огромный завал, Мамацев с
своими орудиями быстро обогнул его с фланга и
принялся засыпать гранатами. Возле него не было
никакого прикрытия. Оглядевшись, он увидел,
однако, Лермонтова, который, заметив опасное
положение артиллерии, подоспел к нему с своими
охотниками. Но едва начался штурм, как он уже
бросил орудия и верхом на белом коне, ринувшись
вперед, исчез за завалами. Этот момент хорошо
врезался в память Константина Христофоровича.
После двухчасовой страшной резни грудь с грудью
неприятель бежал. Мамацев преследовал его со
своими орудиями — и, увлекшись стрельбой, поздно
заметил засаду, устроенную в высокой кукурузе.
Один миг раздумья — и из наших лихих
артиллеристов ни один не ушел бы живым. Их
спасло присутствие духа Мамацева: он быстро
приказал зарядить все четыре орудия картечью и
встретил нападающих таким огнем, что они
рассеялись, оставив кукурузное поле буквально
заваленное своими трупами. С этих пор имя
Мамацева приобрело в отряде широкую
популярность.
До глубокой осени оставались войска в Чечне, изо
дня в день сражаясь с чеченцами, но нигде не
было такого жаркого боя, как 27 октября 1840
года. В Автуринских лесах войскам пришлось
проходить по узкой лесной тропе под адским
перекрестным огнем неприятеля; пули летели со
всех сторон, потери наши росли с каждым шагом, и
порядок невольно расстраивался. Последний
арьергардный батальон, при котором находились
орудия Мамацева, слишком поспешно вышел из леса,
и артиллерия осталась без прикрытия. Чеченцы
разом изрубили боковую цепь и кинулись на пушки.
В этот миг Мамацев увидел возле себя Лермонтова,
который точно из земли вырос со своею командой.
И как он был хорош в красной шелковой рубашке с
косым расстегнутым воротом; рука сжимала рукоять
кинжала. И он, и его охотники, как тигры,
сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если
б они добрались до орудий. Но этого не
случилось. Мамацев подпустил неприятеля почти в
упор и ударил картечью. Чеченцы отхлынули, но
тотчас собрались вновь, и начался бой, не
поддающийся никакому описанию. Чеченцы через
груды тел ломились на пушки; пушки, не умолкая,
гремели картечью и валили тела на тела.
Артиллеристы превзошли в этот день все, что
можно было от них требовать; они уже не банили
орудий — для этого у них недоставало времени — и
только посылали снаряд за снарядом. Наконец эту
страшную канонаду услыхали в отряде, и высланная
помощь дала возможность орудиям выйти из леса.
<...>
Не менее жаркий бой повторился 4 ноября и в
Алдинском лесу, где колонна лабинцев дралась в
течение восьми с половиною часов в узком лесном
дефиле. Только уже по выходе из леса попалась
наконец небольшая площадка, на которой Мамацев
поставил четыре орудия и принялся обстреливать
дорогу, чтобы облегчить отступление арьергарду.
Вся тяжесть боя легла на нашу артиллерию. К
счастью, скоро показалась другая колонна,
спешившая на помощь к нам с левого берега Сунжи.
Раньше всех явился к орудиям Мамацева Лермонтов
с своею командой, но помощь его оказалась
излишнею: чеченцы прекратили преследование.
«Здесь четвертого ноября, — говорит Константин
Христофорович, — было мое последнее свидание с
поэтом. После экспедиции он уехал в отпуск в
Петербург, а на следующий год мы с невыразимою
скорбью узнали о трагической смерти его в
Пятигорске». |
Разработка сайта Краснодар Оптимизация сайта Краснодар
|
