Теперь расскажу вам историю этих окончательных
стихов («Смерти Поэта»).
Через несколько дней после дуэли и смерти
Пушкина Лермонтов написал это стихотворение,
заключив его стихом: «И на устах его печать!»
Оно разошлось по городу.
Вскоре после того заехал к нему один из его
родственников, из высшего круга (не назову его),
у них завязался разговор об истории Дантеза
(барон Гекерн) с Пушкиным, которая в то время
занимала весь Петербург.
Господин этот держал сторону партии,
противной Пушкину, во всем обвиняя поэта и
оправдывая Дантеза. Лермонтов спорил, горячился,
и когда тот уехал, он, взволнованный, тотчас же
написал прибавление к означенному стихотворению.
В тот же день вечером я посетил Лермонтова и
нашел у него на столе эти стихи, только что
написанные. Он мне рассказал причину их
происхождения, и тут же я их списал; потом и
другие из его товарищей сделали то же; стихи эти
пошли по рукам.
Вскоре после того как-то на одном многолюдном
вечере известная в то время старуха и большая
сплетница Анна Михайловна Хитрова при всех
обратилась с вопросом к Бенкендорфу (шефу
жандармов): «Слышали ли вы, Александр
Христофорович, что написал про нас (заметьте:
про нас!) Лермонтов?» Бенкендорф прежде ее,
вероятно, знал о том и не находил ничего в этом
важного. Рассказывали тогда, что будто он
выразился так: «Уж если Анна Михайловна знает
про эти стихи, то я должен о них доложить
государю». Вследствие этого доклада был послан
начальник Гвардейского штаба (ныне) покойный
Веймарн, чтоб осмотреть бумаги Лермонтова, в
Царское Село, где не нашел поэта (он большею
частию жил в Петербурге), а нашел только его
нетопленную квартиру и пустые ящики в столах.
Развязка вам известна — Лермонтова сослали на
Кавказ.
О причине прибавления этих окончательных стихов
я вскользь упомянул в небольшой записке,
помещенной в «Атенее» и набросанной мною в 1856
году, наскоро, с недомолвками, еще под влиянием
прежней ценсуры. |
