Заведение это пользовалось в то время прекрасною
репутацией и особыми преимуществами. Оно
помещалось на Тверской и занимало все
пространство между двумя Газетными переулками
(старым и новым, ныне Долгоруковским), в виде
большого каре, с внутренним двором и садом.
Пансион назывался Университетским только потому,
что в двух старших классах, V и VI, преподавали
большею частью университетские профессора; но
заведение это имело отдельный законченный курс и
выпускало воспитанников с правами на
четырнадцатый, двенадцатый и десятый классы по
чинопроизводству. Учебный курс был
общеобразовательный, но значительно превышал
уровень гимназического. Так, в него входили
некоторые части высшей математики (аналитическая
геометрия, начала дифференциального и
интегрального исчисления, механика),
естественная история, римское право, русские
государственные и гражданские законы, римские
древности, эстетика... Из древних языков
преподавался один латинский; но несколько позже,
уже в бытность мою в пансионе, по настоянию
министра Уварова введен был и греческий.
Наконец, в учебный план пансиона входил даже
курс «военных наук»! Это был весьма странный,
уродливый набор отрывочных сведений из всех
военных наук, проходимый в пределах одного часа
в неделю в течение одного учебного года. Такой
энциклопедический характер курса, конечно, не
выдерживает строгой критики с нынешней точки
зрения педагогики; но в те времена, когда
гимназии у нас были в самом жалком положении,
Московский университетский пансион вполне
удовлетворял требования общества и стоял наравне
с Царскосельским лицеем. При бывшем директоре
Прокоповиче-Антонском и инспекторе — проф.
Павлове он был в самом блестящем состоянии. В
мое время директором был Курбатов, а инспектором
— Иван Аркадьевич Светлов, — личности довольно
бесцветные, но добродушные и поддерживавшие
насколько могли старые традиции заведения.
Преобладающею стороною наших учебных занятий
была русская словесность. Московский
университетский пансион сохранил с прежних
времен направление, так сказать, литературное.
Начальство поощряло занятия воспитанников
сочинениями и переводами вне обязательных
классных работ. В высших классах ученики много
читали и были довольно знакомы с тогдашнею
русскою литературой — тогда еще очень
необширною. Мы зачитывались переводами
исторических романов Вальтера Скотта, новыми
романами Загоскина3, бредили романтическою
школою того времени, знали наизусть многие из
лучших произведений наших поэтов. Например, я
знал твердо целые поэмы Пушкина, Жуковского,
Козлова, Рылеева («Войнаровский»). В известные
сроки происходили по вечерам литературные
собрания, на которых читались сочинения
воспитанников в присутствии начальства и
преподавателей. Некоторыми из учеников старших
классов составлялись, с ведома начальства,
рукописные сборники статей, в виде альманахов
(бывших в большом ходу в ту эпоху) или даже
ежемесячных журналов, ходивших по рукам между
товарищами, родителями и знакомыми. Так и я был
одно время «редактором» рукописного журнала
«Улей», в котором помещались некоторые из первых
стихотворений Лермонтова (вышедшего из пансиона
годом раньше меня); один из моих товарищей
издавал другой журнал: «Маяк» и т. д. Мы
щеголяли изящною внешностью рукописного издания.
Некоторые из товарищей, отличавшиеся своим
искусством в каллиграфии (Шенгелидзев, Семенюта
и др.), мастерски отделывали заглавные листки,
обложки и т. д. Кроме этих литературных занятий,
в зимние каникулы устраивались в зале пансиона
театральные представления. По этой части одним
из главных участников сделался впоследствии мой
брат Николай — страстный любитель театра.
<11 марта 1830 года> неожиданно приехал сам
император Николай Павлович. <...> Это было
первое царское посещение. Оно было до того
неожиданно, непредвиденно, что начальство наше
совершенно потеряло голову. На беду, государь
попал в пансион во время «перемены» между двумя
уроками, когда обыкновенно учителя уходят
отдохнуть в особую комнату, а ученики всех
возрастов пользуются несколькими минутами
свободы, чтобы размять свои члены после
полуторачасового сидения в классе. В эти минуты
вся масса ребятишек обыкновенно устремлялась из
классных комнат в широкий коридор, на который
выходили двери из всех классов. Коридор
наполнялся густою толпою жаждущих движения и
обращался в арену гимнастических упражнений
всякого рода. В эти моменты нашей школьной жизни
предоставлялась полная свобода жизненным силам
детской натуры: «надзиратели» если и появлялись
в шумной толпе, то разве только для того, чтобы
в случае надобности обуздывать слишком уже
неудобные проявления молодечества.
В такой-то момент император, встреченный в сенях
только старым сторожем, пройдя через большую
актовую залу, вдруг предстал в коридоре среди
бушевавшей толпы ребятишек. Можно представить
себе, какое впечатление произвела эта вольница
на самодержца, привыкшего к чинному, натянутому
строю петербургских военно-учебных заведений. С
своей же стороны толпа не обратила никакого
внимания на появление величественной фигуры
императора, который прошел вдоль всего коридора
среди бушующей массы, никем не узнанный, и
наконец вошел в наш класс, где многие из
учеников уже сидели на своих местах в ожидании
начала урока. Тут произошла весьма комическая
сцена: единственный из всех воспитанников
пансиона, видавший государя в Царском Селе, —
Булгаков — узнал его и, встав с места, громко
приветствовал: «Здравия желаю вашему
величеству!» Все другие крайне изумились такой
выходке товарища; сидевшие рядом с ним даже
выразили вслух негодование на такое неуместное
приветствие вошедшему «генералу»... Озадаченный,
разгневанный государь, не сказав ни слова,
прошел далее в шестой класс и только здесь
наткнулся на одного из надзирателей, которому
грозно приказал немедленно собрать всех
воспитанников в актовый зал. Тут наконец
прибежали, запыхавшись, и директор и инспектор,
перепуганные, бледные, дрожащие. Как встретил их
государь, мы не были уже свидетелями; нас всех
гурьбой погнали в актовый зал, где с трудом,
кое-как установили по классам. Император,
возвратившись в зал, излил весь свой гнев и на
начальство наше, и на нас с такою грозною
энергией, какой нам никогда и не снилось.
Пригрозив нам, он вышел и уехал, и мы все,
изумленные, с опущенными головами, разошлись по
своим классам. Еще больше нас опустило головы
наше бедное начальство.
На другой же день уже заговорили об ожидающей
нас участи; пророчили упразднение нашего
пансиона. И действительно, вскоре после того
последовало решение преобразовать его в
«Дворянский институт», с низведением на уровень
гимназии. |
