16/28 сентября 1838 г.
На другой день приезда нашего прислали звать нас
провожать Афан<асия> Алек<сеевича> в Царское
Село, куда он накануне всей семьей выехал...
Итак, мы в два часа пополудни — сестрица, Маша,
я и Яким Хастатов — пустились по железной дороге
и в 36 минут были там. Обедали вся семья, все
Аркадьевичи6, и, разумеется, и Атрешковы, Елизав<ета>
Алексеевна, Миша. Представь себе Елизав<ету>
Алекс<еевну> по железной дороге, насилу втащили
в карету, и она там (т. е. в Царском Селе) три
дня жила. Итак, все обедали с обыкновенным тебе
известным шумом, спором Афанасия. А Философов не
обедал, а так приходил... Очень много смеялись
и, как ты знаешь, спорили, кричали... Из
Царского отправились опять в 10-ть часов вечера
по железной дороге. Нас из дворца отвезли в
придворной линейке до галереи, это довольно
далеко от дворца, где наши живут. Поехал с нами
Николай Аркадьевич, Яким Хастатов, и Миша
Лермонтов проводил нас и пробыл с нами до время
отъезда.
8/20 октября 1838 г.
<...>третьяго дня вечер у Арсеньевой—Мишино
рождение. Но его не было, по службе он в Царском
Селе, не мог приехать9.
Нашей почтенной Елиз<авете> Алексеевне
сокрушенье — все думает, что Мишу женят, все
ловят. Он ездил в каруселе с Карамзиными. Но это
не К<атенька> Суш<кова>. Эта компания ловят или
богатых, или чиновных, а Миша для них беден. Что
такое 20 тысяч его доходу? Здесь толкуют: сто
тысяч — мало, говорят, petite fortune*. A
старуха сокрушается, боится beau monde.
29 октября/10 ноября 1838 г.
Миша Лерм<онтов> сидел под арестом очень долго.
Сам виноват. Как ни таили от Ел<изаветы>
Алексеевны — должны были сказать. И очень было
занемогла, пиявки ставили. Философ <ов> довел до
сведения великого князя, и его к бабушке
выпустили. Шалость непростительная, детская.
<...>зато нарисовал прекрасную картину масляными
красками для тебя — вид Кавказских гор и река
Терек и черкесы — очень мила. Отдал для тебя,
говоря мне, чтоб я теперь взяла к себе, а то
кто-нибудь выпросит и не сберется нарисовать еще
для тебя. Итак, она у меня, довольно большая. Но
обещал еще тебе в альбом нарисовать.
10/22 января 1839 г.
У нас очень часто веселье для молодежи — вечера,
сбирается все наше семейство. Танцы, шарады и
игры, маскарады. Миша Лерм<онтов> часто у нас
балагурит... Вчера делали fête de Rois*, и
досталось: королева Lise Розен, а королем граф
Рошелин. Все наряжались, и всё как должно — и
трон, и вся молодежь наряжена, и так им было
весело. Танцевали, и все без церемоний бесились.
Все наши были, офицеры и Миша Лер<монтов>,
Хастатов, все Столыпины и все юнкера, даже
Философов.
6/18 марта 1839 г.
Представь себе Афанасья, играющего все игры, и,
например, играли в коршуны. Он матку
представлял, а Миша Лерм<онтов> коршуна.
24 марта/5 апреля 1839 г.
Прилагаю тебе стихи Мишины. И еще у меня есть
целая тетрадка списана. При оказии пришлю. Знаю,
что тебе приятно и чтоб не забыла ты читать
по-русски.
10—11/22—23 мая 1839 г.
Посылаю тебе с ними Мишину картину12, и его
стихи я списала. А от него самого не добьешься
получить.
27 мая/8 июня 1839 г.
Миша уговорил остаться <Е. А. Арсеньеву в
Петербурге>. Ненадолго — не стоит труда так
далеко, а надолго — грустно расстаться — а ему
уже в отпуск нельзя проситься, и так осталась.
11/23 января 1840 г.
Миша Лермонтов велел тебе сказать, что он очень
рад, что получил письмо твое13, что он чувствует
и будет к тебе писать непременно. Очень занят —
всякой день на балах и в милости у модных дам. У
Завадовской14 часто бывает. Вчера он был у нас.
Все так же балагурит. Прилагаю тебе стихи его —
выписала из последнего номера журнала. Он
подрядился за деньги писать в журналах. Прежде
все давал даром, но Елизавета Алекс<еевна>
уговорила его деньги взять, нынче очень год
тяжел — ей половину доходу не получить.
22 марта/3 апреля 1840 г.
Миша Лер<монтов> опять сидит под арестом, и
судят его — но кажется, кончится милостиво.
Дуэль имел с Барантом, сыном посла. Причина —
барыни модные. Но его дерзости обыкновенные —
беда15. И бедная Елиз<авета> Алексеевна. Я
всякой день у нее. Нога отнималась. Ужасное
положение ее — как была жалка. Возили ее к нему
в караульную.
11/23 апреля 1840 г.
Миша Лерм<онтов> еще сидит под арестом, и так
досадно — все дело испортил16. Шло хорошо, а
теперь господь знает, как кончится. Его характер
несносный — с большого ума делает глупости.
Жалка бабушка — он ее ни во что не жалеет.
Несчастная, многострадальная. При свидании все
расскажу. И ежели бы не бабушка, давно бы
пропал. И что еще несносно — что в его делах
замешает других, ни об чем не думает, только об
себе, и об себе неблагоразумно. Никого к нему не
пускают, только одну бабушку позволили, и она
таскается к нему, и он кричит на нее, а она
всегда скажет — желчь у Миши в волнении.
Барант-сын уехал.
8/20 мая 1840 г.
Об Мише Л<ермонтове> что тебе сказать? Сам
виноват и так запутал дело. Никто его не жалеет,
а бабушка жалка. Но он ее так уверил, что все
принимает она не так, на всех сердится, всех
бранит, все виноваты, а много милости сделано
для бабушки и по просьбам, и многие старались об
нем для бабушки, а для него никто бы не
старался. Решительно, его ум ни на что, кроме
дерзости и грубости. Все тебе расскажу при
свидании, сама поймешь, где его ум, и доказал
сам — прибегнул к людям, которых он, верно,
считал дураками17. Он иногда несносен дерзостью,
и к тому же всякая его неприятная история
завлечет других18. Он после суда, который много
облегчили государь император и великий князь,
отправился в армейский полк на Кавказ. Он не
отчаивается и рад на Кавказ, и он не жалок
ничего19, а бабушка отправляется в деревню и
будет ожидать там его возвращения, ежели будет.
Причину дуэли все расскажу при свидании. Такая
путаница всего дела, и сам виноват, не так бы
строго было. Барант-сын еще не возвращался — он
в Париж уехал. А толков сколько было, и все
вышло от дам. |
