|
|
Зиновьев А.З. - Воспоминания о Лермонтове
Бывши с 1826 до 1830 в очень близких отношениях
к Лермонтову, считаю обязанностью сообщить о нем
несколько сведений, относящихся к этому периоду,
и вообще о раннем развитии его самостоятельного
и твердого характера. В это время я, окончивши
магистерский экзамен в Московском университете,
служил учителем и надзирателем в Университетском
благородном пансионе, для поступления в который
бабушка М.Ю. Лермонтова Елизавета Алексеевна
Арсеньева привезла его в Москву. Осенью 1826
года я, по рекомендации Елизаветы Петровны
Мещериновой, близкого друга и, кажется, дальней
родственницы Арсеньевой, приглашен был давать
уроки и мне же поручено было пригласить других
учителей двенадцатилетнему ее внуку1. Этим не
ограничивалась доверенность почтенной старушки;
она на меня же возложила обязанность следить за
учением юноши, когда он поступил через год прямо
в четвертый класс Университетского пансиона
полупансионером, ибо нежно и страстно любившая
своего внука бабушка ни за что не хотела с ним
надолго расставаться. От нее же узнал я и
главные обстоятельства ее жизни. Она вышла замуж
по страсти и недолго пользовалась супружеским
счастьем; недолго муж ее разделял с ней заботы о
дочери, еще более скрепившей узы их брака. Он
умер скоропостижно среди семейного бала или
маскарада. Елизавета Алексеевна, оставшись
вдовой, лелеяла дочь свою с примерною
материнскою нежностью, какую, можно сказать,
описал автор «Notre-Dame de Paris» в героине
своего романа. Дочь подросла и также по страсти
вышла замуж за майора Лермонтова. Но, видно,
суждено было угаснуть этой женской отрасли
почтенного рода Столыпиных. Елизавета Алексеевна
столь же мало утешалась семейной жизнью дочери и
едва ли вообще была довольна ее выбором. Муж
любит жену здоровую, а дочь Елизаветы
Алексеевны, родивши сына Михаилу, впала в
изнурительную чахотку и скончалась. Для
Елизаветы Алексеевны повторилась новая задача
судьбы в гораздо труднейшей форме. Вместо дочери
она, уже истощенная болезнями, приняла на себя
обязанность воспитывать внука, свою последнюю
надежду. Рассказывала она, что отец Лермонтова
покушался взять к себе младенца, но усилия его
были побеждены твердою решимостью тещи. Впрочем,
Миша не понимал противоборства между бабушкой и
отцом, который лишь по временам приезжал в
Москву с своими сестрами, взрослыми девицами, и
только в праздничные дни брал к себе сына. В
доме Елизаветы Алексеевны все было рассчитано
для пользы и удовольствия ее внука. Круг ее
ограничивался преимущественно одними
родственниками, и если в день именин или
рождения Миши собиралось веселое общество, то
хозяйка хранила грустную задумчивость и любила
говорить лишь о своем Мише, радовалась лишь его
успехами. И было чем радоваться. Миша учился
прекрасно, вел себя благородно, особенные успехи
оказывал в русской словесности. Первым его
стихотворным опытом был перевод Шиллеровой
«Перчатки», к сожалению, утратившийся. Каким
образом запало в душу поэта приписанное ему
честолюбие, будто бы его грызшее; почему он мог
считать себя дворянином незнатного
происхождения, — ни достаточного повода и ни
малейшего признака к тому не было. В наружности
Лермонтова также не было ничего карикатурного.
Воспоминанье о личностях обыкновенно для нас
сливается в каком-либо обстоятельстве. Как
теперь смотрю я на милого моего питомца,
отличившегося на пансионском акте, кажется, 1829
года. Среди блестящего собрания он прекрасно
произнес стихи Жуковского к Морю и заслужил
громкие рукоплесканья. Он и прекрасно рисовал,
любил фехтованье, верховую езду, танцы, и ничего
в нем не было неуклюжего: это был коренастый
юноша, обещавший сильного и крепкого мужа в
зрелых летах.
В начале 1830 года я оставил Москву, раза два
писала мне о нем его бабушка; этим ограничились
мои сношенья, а вскоре русский наставник Миши
должен был признать бывшего ученика своим
учителем. Лермонтов всегда был благодарен своей
бабушке за ее заботливость, и Елизавета
Алексеевна ничего не жалела, чтобы он имел
хороших руководителей. Он всегда являлся в
пансионе в сопровождении гувернера, которые,
однако, нередко сменялись. Помню, что Миша
особенно уважал бывшего при нем француза Жандро,
капитана наполеоновской гвардии, человека очень
почтенного, умершего в доме Арсеньевой и
оплаканного ее внуком. Менее ладил он с весьма
ученым евреем Леви, заступившим место Жандро6, и
скоро научился по-английски у нового гувернера
Винсона, который впоследствии жил в доме
знаменитого министра просвещения гр. С. С.
Уварова. Наконец, и дома, и в Унив. пансионе, и
в университете, и в юнкерской школе Лермонтов
был, несомненно, между лучшими людьми. Что же
значит приписываемое ему честолюбие выбраться в
люди? Где привился недуг этот поэту? Неужели в
то время, когда он мог сознавать свое высокое
призвание... и его славою дорожило избранное
общество и целое отечество? Период своего
броженья, наступивший для него при переходе в
военную школу и службу, он слегка бравировал в
стихотворении на стр. 194-й первого тома,
написанном, разумеется, в духе молодечества:
Он лень в закон себе поставил,
Домой с дежурства уезжал,
Хотя и дома был без дела;
Порою рассуждал он смело,
Но чаще он не рассуждал.
Разгульной жизни отпечаток
Иные замечали в нем;
Печалей будущих задаток
Хранил он в сердце молодом;
Его покоя не смущало
Что не касалось до него,
Насмешек гибельное жало
Броню железную встречало
Над самолюбием его.
Слова он весил осторожно,
И опрометчив был в делах;
Порою, трезвый — врал безбожно,
И молчалив был на пирах.
Характер вовсе бесполезный
И для друзей и для врагов...
Увы! читатель мой любезный,
Что делать мне — он был таков!7
М<ихаил> Н<иколаевич> Ш<уби>н, один из умных,
просвещенных и благороднейших товарищей
Лермонтова по Университетскому пансиону8 и по
юнкерской школе, не оправдывая это переходное
настроение, которое поддерживалось, может быть,
вследствие укоренившихся обычаев, утверждает,
что Лермонтов был любим и уважаем своими
товарищами. |
|
|
|
|
