|
Оригинал на
французском языке |
С.-Петербург, 23 декабря.
Дорогой друг! Что бы ни случилось, я никогда не
назову вас иначе: это означало бы разрыв последних
уз, которые соединяют меня с прошлым, а этого ни за
что на свете я не хотел бы; ибо моя будущность. хотя
бы на первый взгляд и блестящая, на самом деле пуста
и пошла; я должен вам признаться, что с каждым днем
я убеждаюсь всё больше и больше, что из меня ничего
не выйдет: со всеми моими прекрасными мечтами и
моими неудачными опытами на жизненном пути... потому
что мне не достает или удачи, или смелости!.. Мне
говорят: удача со временем придет, опыт и время
придадут вам смелости... а почем знать: когда всё
это явятся, сохранится ли тогда что-нибудь от той
пламенной и молодой души, которой бог одарил меня
совсем некстати? не иссякнет ли моя воля от
долготерпения... и наконец не будет ли окончательно
разоблачено в моих глазах всё то, что заставляет нас
в жизни двигаться вперед?
Таким образом, я начинаю мое письмо с исповеди, по
правде, и не думая об этом! Ну пусть она послужит
мне оправданием: вы из нее по крайней мере поймете,
что если мой характер несколько изменился, то сердце
неизменно. Один вид вашего последнего письма уже
явился для меня упреком, конечно вполне заслуженным.
Но о чем мог я вам писать? — Говорить вам о себе?
Право я так пресыщен своей собственной персоной,
что, когда я ловлю себя на том, что восхищаюсь своей
мыслью, я стараюсь припомнить, откуда я ее вычитал.
И в результате я дошел до того, что перестал читать,
чтобы не мыслить... Я бываю теперь в свете... для
того, чтобы меня узнали, чтобы доказать, что я
способен находить удовольствие в хорошем обществе:
а!!! Я ухаживаю и вслед за объяснением в любви я
говорю дерзости; это еще меня немного забавляет, и
хотя это не совсем ново, по крайней мере редко
встречается! Вы подумаете, что за это меня попросту
выпроваживают... ну нет, совсем наоборот... женщины
так созданы; я начинаю держать себя с ними
самоувереннее; ничто меня не смущает — ни гнев, ни
нежность: я всегда настойчив и горяч, а мое сердце
довольно холодно; оно бьется только в исключительных
случаях: не правда ли, далеко пошел... и не думайте,
что это бахвальство: сейчас я самый скромный человек
— к тому же я знаю, что это не подымет меня в ваших
глазах; но я это говорю потому, что только с вами я
отваживаюсь быть откровенным. Это оттого, что вы
одна умеете меня жалеть не унижая, ибо я сам себя
уже унижаю; если бы мне не были известны ваше
великодушие и ваш здравый смысл, я бы не осмелился
сказать то, что я сказал. И, может быть, оттого что
вы когда-то утешили очень сильное горе, возможно и
сейчас вы пожелаете рассеять милыми словами холодную
иронию, которая неудержимо проскальзывает мне в
душу, как вода просачивается в разбитое судно. О!
как я хотел бы вас снова увидеть, говорить с вами:
потому что звук ваших речей доставлял мне
облегчение. На самом деле следовало бы в письмах
помещать над словами ноты; в настоящее время, когда
читаешь письмо, словно смотришь на портрет: нет ни
жизни, ни движения; отражение застывшей мысли, нечто
такое, в чем чувствуется смерть...
Я был в Царском Селе, когда приехал Алексей; когда я
об этом узнал, я от радости чуть не сошел с ума; я
вдруг заметил, что говорю сам с собой, смеюсь,
потираю руки; вмиг я вернулся к своим минувшим
радостям. Двух страшных годов как не бывало...
Я нашел, что ваш брат основательно изменился, он так
же толст, каким и я был в прежнее время, румян, но
постоянно серьезен и солиден; но всё же мы хохотали
как сумасшедшие в вечер нашей встречи, — и бог знает
отчего?
Послушайте, мне показалось, что он питает нежность к
Екатерине Сушковой... знаете ли вы это? — дядюшки
этой девицы хотели бы их повенчать!.. Сохрани
боже!.. Эта женщина — летучая мышь, крылья которой
цепляются за всё, что попадается на пути! — Было
время, когда она мне нравилась. Теперь она меня
почти принуждает ухаживать за ней... но я не знаю,
есть что-то в ее манерах, в ее голосе такое жесткое,
отрывистое, резкое, что отталкивает. Стараясь ей
понравиться, испытываешь потребность ее
компрометировать, наблюдать, как она запутывается в
собственных сетях.
Пожалуйста, дорогой друг, пишите, ведь все наши
недоразумения улажены, и у вас нет поводов на меня
жаловаться. Я считаю, что я в этом письме был
достаточно искренен, покорен, и вы можете забыть
преступное оскорбление, нанесенное мной нашей
дружбе.
Мне очень хотелось бы вас снова увидеть: в основе
этого желания, извините меня, покоится эгоистическая
мысль; ибо возле вас я бы мог обрести самого себя,
такого, каким я был когда-то — доверчивого, полного
любви и преданности, одаренного всеми теми благами,
которых люди отнять не могут и которые бог у меня
отнял, бог! Прощайте, прощайте — хотел бы продолжить
письмо — но не могу. — М. Лерма.
P. S. Мои приветы всем, кому сочтете нужным их
передать от меня... еще раз прощайте. |
