II. Идейная борьба вокруг светской повести
Одной из основных проблем, стоявших перед
русской прозой 30-х годов, была проблема
изображения современного русского общества.
Еще в 20-х годах, угадывая историческую
потребность, Пушкин настойчиво советовал А.
Бестужеву, Вяземскому и позднее В. Одоевскому
писать романы из жизни современного общества.
В конце 20-х годов он и сам, не закончив еще
своего романа в стихах, начал писать
прозаические повести, рисующие быт современного
общества. В 1828—1829 гг. он набрасывает отрывок
«Гости съезжались на дачу», в 1829 г. — «На углу
маленькой площади» и «Роман в письмах». Повести
эти не были закончены и наброски их при жизни
поэта не печатались.
В 1829 г. Булгарин выпустил свой
нравственно-сатирический роман «Иван Выжигин».
Успех этого романа был совершенно
исключительным. В несколько дней было раскуплено
2000 экземпляров, в 1829 г. вышло 2-е издание, в
1830 г. — третье. «До «Выжигина» у нас почти
вовсе не было оригинальных романов, — отмечает
Белинский, — тогда как потребность в них была
уже сильная.
Булгарин первый понял это, и за то первый уже
был и награжден сторицей».
Пушкин также не только отмечает успех
булгаринского романа, но и пытается объяснить
причины этого успеха. По поводу статьи
Киреевского он писал:
«...Иван Выжигин бесспорно более всех достоин
был внимания по своему чрезвычайному успеху. Два
издания разошлись менее, чем в один год, третье
готовится. Г. Киреевский произносит ему строгий
и резкий приговор, не изъясняя однако ж
удовлетворительно неимоверного успеха
нравственно-сатирического романа г. Булгарина»1.
Этот успех Пушкин считает чрезвычайно
показательным и замечает по поводу романа, что
«иное сочинение само по себе ничтожно, но
замечательно по своему успеху или влиянию».
Широкая популярность «Ивана Выжигина» породила
целую серию мещанских нравственно-сатирических и
нравоописательных романов, вроде «Нового
Выжигина» Гурьянова, «Дети Выжигина» и «Смерть
Выжигина» Орлова и т. п.
Эти нравственно-сатирические и нравоописательные
романы, их угодливый тон по отношению к
правительству, грубый и топорный язык вызывали
резкую оппозицию со стороны более передовой
группы писателей, получивших название
«литературных аристократов».
В противовес «мещанскому» направлению последние
выдвинули требование светской тематики.
Наиболее ярким выразителем этой группы был
Вяземский2, который с 1830 г. в «Литературной
газете» резко нападал на «коммерческое
направление» в литературе и на низкую тематику
этого направления, считая единственно достойными
объектами литературного творчества историю,
гражданскую жизнь и быт салонов и гостиных. Но
романы и повести со светской тематикой,
принадлежащие писателям, плохо знавшим светский
быт, абсолютно не удовлетворяли Вяземского.
«Часть нравов — слабая часть журналов наших.
Наблюдатели наши... близоруки, а между тем часто
хотят описывать общество, которое видят только с
улицы сквозь окна», — замечает Вяземский в 1830
г. Эта же мысль высказывается и в рецензии на
«Записки москвича» (книжка 3-я, М., 1830):
«Безжизненность, так сказать, безымянность
большей части светских картин нашей литературной
живописной школы, происходит именно от
неверности подробностей. Страсти, пороки,
глупости людские почти везде одни и те же: одна
обстановка оных придает им краски местности и
времени».
Отсюда вывод: свет должен быть показан, но лишь
писателями, принадлежащими светскому обществу,
умеющими передать все подробности его быта,
нравов, понятий и языка.
Чтобы облегчить задачу писателей, обращавшихся к
светской тематике, Вяземский говорит о
необходимости работы над языком; он сам
стремится обогатить русский язык за счет
иностранных языков. В предисловии к своему
переводу романа Бенжамена Констана «Адольф»
Вяземский указывает на стремление свое создать
язык «светской практической метафизики»2. Таким
образом, в борьбе с мещанскими
нравственно-сатирическими романами создавалась
светская повесть, которая была совершенно иной
по стилю.
В отличие от длинного и запутанного романа,
рисующего всю цепь жизненных приключений героев,
светская повесть изображает лишь один наиболее
значительный эпизод в жизни своего героя. Вместо
всевозможных приключений, в центре светской
повести ставятся переживания, которые показаны
еще довольно примитивно; вместо
поверхностно-фальшивого нравоописания «всех
сословий русского народа» — изображение быта и
нравов одного лишь светского общества.
Если нравоописательные и
нравственно-сатирические романы строятся по
образцу лесажевского «Жиль Блаза», то светская
повесть ставит себе в образец новые французские
психологические романы и повести, главным
образом Бальзака. У последнего светская повесть
старается перенять, правда чрезвычайно упрощая и
сужая его, психологический анализ бытовых,
преимущественно любовных, переживаний,
исключительный интерес к женщине.
Богатый и изящный язык светских повестей выгодно
отличается от топорного языка булгаринских
романов.
Эта роль светских повестей в борьбе с грубой,
нехудожественной нравственно-сатирической
литературой была прогрессивной. Но светская
литература, замкнувшись в своей «светскости»,
приобретает в то же время антидемократический,
кастовый характер, и это вызывает резкий отпор
со стороны демократических кругов русской
литературы, и прежде других со стороны Полевого.
В полемике с писателями-аристократами Полевой в
статье «Взгляд на два обозрения русской
словесности» пишет: «Большой свет никогда не был
рассадником дарований, и напротив, много раз
убивал самые счастливые надежды». И далее в этой
же статье Полевой указывает, что писатели должны
«заглядывать в светский круг так же, как в
книги: он будет для них предметом изучения, но
не сферою их, не последнею целью».
Полевой боролся с «аристократизмом» в русской
литературе не только в качестве публициста, но и
писателя. Тематика его художественных
произведений не имеет ничего общего с светскими
повестями.
И критическими статьями своими и художественными
произведениями Полевой пытался преодолеть
«светскость» в литературе. «Полевой начал
демократизировать русскую литературу; он низвел
ее с аристократических высот и сделал более
народною или, по меньшей мере, более буржуазною»
— пишет о нем Герцен.
Пушкин так же, как и писатели-аристократы,
выступал против нравственно-сатирического
направления в русской литературе, против грубых
и нехудожественных по форме, пошлых по тематике,
угодливых по тону мещанских романов, но позиция
его вместе с тем была совсем иной. Для Пушкина
высшее общество отнюдь не являлось лучшим
обществом. «Хорошее общество, — писал он, —
может существовать и не в высшем кругу, а везде,
где есть люди честные, умные и образованные»2.
Поэтому он вовсе не считал «свет», в отличие от
Вяземского, единственно достойной сферой для
нравоописания.
В своих прозаических отрывках и повестях Пушкин
шел по пути все большего и большего снижения
тематики, все большей демократизации социального
облика своих героев.
И если в первом отрывке («Гости съезжались на
дачу») действие развивается в великосветском
кругу, то во втором отрывке («На углу маленькой
площади») действие переносится в Коломну, в
третьем («Роман в письмах») — в круг «уездных
барышень» и поместного дворянства и, наконец, на
окраины, где ютятся армейские офицеры, чиновники
и ремесленники.
«Нравы большого света» Пушкин рисует в
обличительном и сатирическом тоне. Он изобличает
замкнутость и холодное тщеславие высшего
«света», его неискренность и злословие. Он не
останавливается перед самыми унижающими
определениями, когда рисует отдельных
представителей этого общества, вроде графини
Фуфлыгиной — «взяточницы, толстой, наглой дуры».
Таким образом, уже на первом этапе борьбы
появилась пушкинская струя, правда мало
замеченная современниками, которая отрицала не
только нравственно-сатирическое направление, но
и светскую повесть.
Однако борьба за и против светской тематики
вступила в более острую фазу несколько позже.
Апологетом светской повести становится известный
в свое время критик С. П. Шевырев.
Бывший любомудр, последователь Шеллинга,
Шевырев в 30-е годы переходит на сторону
реакции. Он отстаивает реакционный романтизм в
русской литературе и разрабатывает начала
«светской эстетики», требующей от искусства
аристократического изящества и «приличия»,
исключающего из него все «низкое» и «грязное».
Интересна в этом отношении полемика, которая
велась в 1833 г. на страницах «Молвы», за и
против игры Каратыгина.
П. Щ. на страницах «Молвы» высказывается против
игры Каратыгина, в которой он видит оторванное
от действительности декоративное мастерство, не
раскрывающее основного содержания роли.
Каратыгину П. Щ. противопоставляет московского
актера Мочалова, эмоциональная игра которого
была гораздо ближе к действительности.
Шевырев же очень высоко оценивает игру
Каратыгина, ставя ему в заслугу то, что он
соединял качества светского человека с
качествами художника. Дискуссия была прекращена,
как выражалась редакция «Молвы», «по тесноте
ристалища», но в этом небольшом вопросе
выражалось уже принципиальное расхождение во
взглядах на искусство Шевырева и редакции
«Молвы» и «Телескопа».
Спор об игре Каратыгина и Мочалова в 30-х годах,
когда «все интересы жизни, т. е. интересы
высшие, сосредоточивались и могли выражаться
только в искусстве и литературе», по
справедливому замечанию Ап. Григорьева, носил
гораздо более серьезный характер, чем это может
показаться с первого взгляда.
Вся передовая часть русского общества
(Белинский, Станкевич, Герцен и др.3) была на
стороне Мочалова против Каратыгина,
«лейб-гвардейского трагика» (как называл его
Герцен), «который удивительно шел николаевскому
времени и военной столице».
Когда через год на страницах «Молвы»4 появилась
первая статья Белинского «Литературные
мечтания», статья, выражавшая принципиально иное
отношение к искусству вообще и к литературе в
частности, идейное расхождение Шевырева с
редакцией «Молвы» и «Телескопа» стало совершенно
очевидным и привело к разрыву.
В 1835 г. Шевырев выступает в качестве
постоянного критика и руководителя уже в новом,
идейно близком ему журнале — «Московском
наблюдателе».
Первый номер этого журнала почти полностью — от
первой до последней страницы — носит программный
характер. Журнал начинается декларативной
статьей Шевырева «Словесность и торговля», где
автор говорит об упадке литературы под
развращающим влиянием торговли. Затем следует
стихотворение Баратынского «Последний поэт»,
стихотворение Хомякова «Мечта», где автор
тоскует о вытеснении высокой мечты низменной
действительностью, и, наконец, в отделе критики
мы находим две статьи Шевырева: о драме Н.
Кукольника «Князь М. В. Скопин-Шуйский» и о
«Трех повестях» Н. Ф. Павлова. Шевырев горячо
приветствует повести Павлова и видит в них едва
ли не единственное отрадное явление на фоне
мнимого упадка русской литературы.
Констатирование упадка литературы и апелляция к
прошлому, а не к будущему является основной
темой всего журнала.
Во второй книжке «Московского наблюдателя»
Шевырев помещает весьма пренебрежительную
критическую статью о повестях Гоголя. Шевырев
считает, что «дар к смешному составляет главную
и резкую черту» творчества Гоголя, но,
совершенно не поняв характера гоголевского
смеха, заявляет, что «безвредная бессмыслица
(подчеркнуто мной. — М. Б.) — вот стихия
комического Гоголя». Больше всего не нравится
Шевыреву тематика повестей Гоголя, которую он
считает «низкой», и настойчиво призывает его
перейти к иной, светской тематике.
Произведения Гоголя, где изображается «низкая»
действительность, вызывают у Шевырева прямо
отрицательное отношение. Так, например, повесть
«Нос», посланная Гоголем 18 марта 1835 г. в
журнал «Московский наблюдатель»1, так и не была
напечатана, ибо ее признали там «грязною».
О комедии «Женитьба» Шевырев отзывался как о
неестественном фарсе, а о «Ревизоре» отказался
писать рецензию, «видя в нем грязное
произведение» (критическая статья о «Ревизоре» в
журнале «Московский наблюдатель» написана
Андросовым2, а не постоянным присяжным критиком
этого журнала Шевыревым).
В 1835 г. Шевырев считает лучшими прозаиками
Павлова, В. Одоевского и Шибаева1, а не Гоголя.
В области поэзии пальму первенства Шевырев
отдает не Пушкину, которого критик упрекает за
«изящный материализм»2, а Бенедиктову —
поэту-романтику, которого он называет «поэтом
мысли».
«Облагороженная» действительность, изящная
форма, примитивный психологизм, ограниченный,
главным образом, любовными переживаниями, — вот
чего требует Шевырев от литературы.
Лицом, способствующим облагораживанию
действительности, Шевырев считает, главным
образом, светскую женщину и желает, чтобы эта
женщина, как представительница «поэтического»
начала самой жизни, была в центре литературного
произведения. «Тайна повести истинной, повести
глубокой — ...это сердце женское», — замечает он
в рецензии о «Трех повестях» Павлова».
Образцом такого «облагораживающего» произведения
Шевырев находит светский роман мисс Эджеворт
«Елена», о котором пишет: «...чудная Елена мисс
Эджеворт, это создание нежное, идеал британской
женщины»3.
Интересно привести отзыв Белинского об этом же
романе: «Роман мисс Эджеворт «Елена» есть не что
иное, как пошлая рама для выражения пошлой
мысли, что «девушка» не должна лгать и в шутку,
— есть пятитомный и убийственно-скучный сбор
ничтожных нравоучений гостиной... роман нам
кажется и пошлым и бесталанным, и ничтожным,
ничем не выше дряхлых романов господ Коттен и
Жанлис»4 (подчеркнуто мной. — М. Б.).
Эти два диаметрально противоположных отзыва на
один и тот же светский роман для нас чрезвычайно
интересны, потому что здесь мы видим в резкой,
обнаженной форме две точки зрения на весь жанр
светских повестей, точки зрения, высказанные с
разных идейных позиций.
Трибуной Белинского был другой московский журнал
— «Телескоп» и приложение его «Молва», которые
также находились под влиянием философии
Шеллинга, но, в отличие от «Московского
наблюдателя», выражали левое направление этого
учения. Лозунгом журнала была народность, но не
та официальная, охранительная народность,
которую провозгласил Уваров осенью 1832 г.,
которую всячески насаждали сверху и которую
угодливо пропагандировали «Северная пчела», «Сын
отечества» и «Северный архив», но народность,
понимаемая как широкое и верное изображение
русской действительности.
Лишенный революционных идей, выхолощенный
романтизм 30-х годов с его фальшивой риторикой и
оторванной от жизни тематикой препятствовал
верному изображению действительности, и журнал
«Телескоп» вступает в борьбу против романтизма.
Редактором «Телескопа» был в то время Надеждин,
известный своими критическими статьями против
романтизма, напечатанными еще в «Вестнике
Европы». В «Телескопе» он, продолжая свою борьбу
против романтизма, поднял ее на еще большую
принципиальную высоту. И в этом его громадная
заслуга.
«...Надеждин, один из замечательнейших людей в
истории нашей литературы, человек замечательного
ума и учености», — замечает о нем Чернышевский1.
В 1834 г. на страницах «Молвы» выступил молодой
Белинский со своей первой критической работой
«Литературные мечтания». Решительно осудив
пышную романтическую риторику, Белинский требует
от литературы изображения действительности и
подлинную народность.
С 1835 г. Белинский становится постоянным
критиком и фактическим редактором «Телескопа»,
ибо Надеждин, уезжая за границу, передал
редактирование журнала молодым сотрудникам своим
— Белинскому, Станкевичу и др. Фактически почти
всю редакторскую работу выполнял Белинский.
И в этот период Белинский в ряде статей
развенчивает романтические авторитеты и кумиры —
Марлинского, Бенедиктова и др., ведет и
систематическую борьбу против светской повести.
Надеждин из-за границы следит за этой борьбой
Белинского и целиком поддерживает его позицию2.
В статье «Европеизм и народность», присланной
из-за границы, он обрушивается на журнал
«Московский наблюдатель», ставший оплотом
светских романтиков и эстетов. «Никакое
сословие, никакой избранный круг общества не
может иметь исключительной важности образца для
литературы. Литература есть глас народа, она не
может быть привилегией одного класса, одной
касты...»3 — пишет Надеждин.
Белинский также сразу увидел в стремлении
культивировать жанр светской повести классовую
ограниченность, игнорирование интересов всего
народа и поэтому возражает даже против самого
названия «светская» повесть.
«Что это такое — «светская» повесть? — пишет он.
— Не понимаем: в нашей эстетике не упоминается о
«светских» повестях. Да разве есть повести
мужицкие, мещанские, подьяческие? А почему же бы
им и не быть, если есть повести «светские»?»1
«Светскости» Белинский противопоставлял
народность.
Но «что такое народность в литературе?» —
спрашивает Белинский и тут же отвечает:
«Отражение индивидуальности, характерности
народа, выражение духа внутренней и внешней его
жизни, со всеми ее типическими оттенками,
красками и родимыми пятнами»2.
Лучшим прозаиком того времени Белинский считает
«истинного художника — Гоголя», художественная
манера которого, по существу, опровергала
реакционно-светскую эстетику.
В критике прозы Гоголя и в спорах вокруг этой
прозы отражалась идейная борьба в русской
литературе 30-х годов.
Шевырев «находит в нем (в Гоголе. — М. Б.)
только стихию смешного, стихию комизма. Мы
думаем иначе, — говорит Белинский, — его
(Гоголя. — М. Б.) талант состоит в удивительной
верности изображения жизни, в ее
неуловимо-разнообразных проявлениях»3.
Белинский видит в Гоголе «поэта жизни
действительной», а 1835 и 1836 гг. считает
эпохою для русской литературы, ибо в эти годы
вышли в свет «Миргород» и «Арабески», а на сцене
появился «Ревизор».
Спор Шевырева и Белинского о «светскости» в
литературе и о Гоголе носит глубоко
принципиальный характер. Здесь шла борьба между
двумя основными направлениями в русской
литературе: охранительно-дворянским,
отстаивавшим реакционный романтизм, и
революционно-демократическим, отстаивавшим
критический реализм и народность.
Читать далее>> |
