|
2
«Пленительная сладость» стихов Жуковского,
изящный эпикуреизм Батюшкова и в особенности
разносторонний гений Пушкина вытеснили из
русской литературы классицизм. Для Лермонтова
«век эпических поэм» умчался не только в 1839
г., в пору создания «Сказки для детей». Еще в
письме к тетушке М. А. Шан-Гирей, в 1831 г.,
Лермонтов иронизирует над «глупыми правилами»
французов, но его размышления об устарелости
классицизма могли возникнуть даже раньше этой
даты. Вполне вероятно, что еще в 1827 г.
Лермонтов прочитал Шлегеля, отрывки из работы
которого печатались в «Московском вестнике». А.
Ве-въ (Веневитинов) на страницах этого журнала
приводил мнение Шлегеля, что из трех единств в
драме имеет значение лишь одно — единство
действия, но и относительно его не все еще ясно.
Остальные единства вызывали решительные
возражения, так как они препятствуют воображению
зрителя1. Эти взгляды Лермонтов мог возобновить
в памяти в 1830 г., когда вышел перевод
Шлегелевой «Истории древней и новой литературы»,
кстати имевшейся в библиотеке Благородного
пансиона.
Вполне возможно, что именно в работах Шлегеля —
источник лермонтовской иронии о «глупых
правилах» французского классицизма.
Несмотря на то, что Лермонтов в течение ряда лет
учился у классицистов Мерзлякова, Раича,
Победоносцева, классицизм не оказал
сколько-нибудь серьезного влияния на его
творчество.
В свою отроческую поэму «Корсар» Лермонтов
включил несколько строк из оды Ломоносова 1746
г.: «Нам в оном ужасе казалось, что море в
ярости своей с пределами небес сражалось». Таким
образом, из всего Ломоносова Лермонтов избирает
не торжественную патетику одических восхвалений,
а лишь образное описание бури, в котором,
собственно, нет типичных для классицизма
особенностей. Следует далее отметить, что в его
стихах этой же поры встречаются, хотя и редко,
анакреонтические мотивы, связывающие Лермонтова,
впрочем, не только с XVIII в., но и с
Батюшковым, юным Пушкиным, ранним Баратынским и
т. д. Надо иметь в виду, что в журналах
лермонтовской поры еще печатались стихи
анакреонтического типа. Р. (Раич), учитель
поэта, поместил в «Атенее» за 1828 г. (июнь, №
12, стр. 370—371) «Застольную песню» с обычными
восхвалениями дружества и пиршеств: «На
просторе, в час досуга, в час беспечности
златой, у приветливого друга подымался пир
горой». Хомяков в журнале «Московский вестник»
за 1828 г. (ч. X, стр. 5) напечатал
стихотворение с выразительным названием: «Три
стакана шампанского», из которого юный Лермонтов
целиком взял несколько строк в свое
стихотворение 1829 г. «К П...ну». Стихотворение
Н. П...ва (Павлова) «К друзьям», помещенное в
том же журнале, вдохновило Лермонтова на
создание своего стихотворения с тем же названием
и с сомнительными уверениями, будто он любит «за
бутылкой время быстро проводить». В этом
анакреонтическом стиле выдержан ряд других
стихотворений юного поэта. В стихотворении «Пир»
(т. I, стр. 8) поэт призывает «любезного друга»
под сень черемух и акаций, «в объятья мира, муз
и граций». Мысленно отправляясь на войну
(15-летним отроком!), поэт прощается с шумными
пирами и милыми дарами вина («Война», т. I, стр.
25), а «в день рождения NN» рекомендует своему
приятелю «быть счастливым на разные манеры» и
«беспечно пировать». Перевод с неизвестного
французского подлинника («Веселый час», т. I,
стр. 9—10) он пишет размером, который освящен
традицией батюшковских «Пенат» и пушкинского
«Городка», хотя лермонтовское стихотворение
выделяется из анакреонтической поэзии
своеобразным сочетанием эпикурейских призывов с
тюремными мотивами.
В ранних стихах Лермонтова легко обнаруживается
значительный пласт античных образов и
мифологических реминисценций, которые столь же
легко отнести к «неоклассицизму» Батюшкова и
юного Пушкина, как и к отзвукам собственно XVIII
в.
В духе классицистической поэзии, очевидно, было
написано не дошедшее до нас стихотворение
Лермонтова «Геркулес и Прометей», которое должно
было быть помещено в пансионском журнале
«Каллиопа» (т. V, стр. 362).
В этом же плане особенно интересно стихотворение
«Пан», к которому сделана приписка самого поэта:
«В древнем роде». Оно написано в так называемом
антологическом стиле.
В ряде других стихотворений упоминается о
«заблуждении Купидона» (т. I, стр. 2), о Парках,
власть которых поэт ощущает над самим собой (т.
I, стр. 23), ему известны милые дары Вакха (т. I,
стр. 25), он желает другу пировать под сенью
Марса и Венеры (т. I, стр. 55), он видит Диану,
которая серебрит дремлющие волны (т. I, стр.
37), и пляшущего Пана (т. I, стр. 40). Сам себя
он называет любимцем Феба (т. I, стр. 8),
говорит о Парнасе и о крыльях дряхлого Пегаса
(т. I, стр. 17), мечтает повесить на яблоню свой
тирс с золотой лирой (т. I, стр. 19). Даже то,
что врача он в одной эпиграмме называет
обобщенным именем Дамона, и то, что он пишет ряд
эпиграмм и мадригалов (т. I, стр. 12, 13, 34, 35
и т. д.), отдает известным привкусом старины.
Все приведенные примеры относятся, главным
образом, к 1829 г. В дальнейшем почти не
встречается образов и мотивов, навеянных поэзией
классицизма. В 1830 г. Лермонтов один раз
вспомнит об Амуре (т. I, стр. 163), в следующем
году назовет красавицу обобщенным именем Нэеры
(т. I, стр. 244) или скажет в вакхической
«Песне»: «Друзья, ликуйте, ставьте чаши вверх
дном» (т. I, стр. 216). Стоит отметить, что
«Песнь Ингелота» из поэмы «Последний сын
вольности» (I, 115—116: «Собралися люди мудрые»)
написана так называемым «русским размером»,
которым пользовался в «Бахариаде» Херасков, в
«Бове» Радищев и т. д.
Но все эти отклики поэта на классицизм XVIII и
«неоклассицизм» начала XIX столетия не были
типичны даже для его раннего творчества — для
стихов поэта, прошедшего школу у Раича,
Мерзлякова и Победоносцева.
Каково было отношение Лермонтова к другому
литературному направлению XVIII в. — к
сентиментализму? О том, что Лермонтов читал
сентименталистов, свидетельствуют его
рассуждения о Руссо, переводы «Сентиментального
путешествия» Стерна на французский язык,
знакомство с Оссианом. В его произведениях
разбросаны замечания о сентиментализме — обычно
явно иронические. Поэт говорит о «жалких»
романах, которыми зачитывалась мать Сашки,
упоминает в «Казначейше» о «чувствительном
прошедшем веке» и не раз пользуется словом
«сентиментальный» в «Герое нашего времени».
Лермонтов не очень четко разделял понятия
«сентиментальный» и «романтический». Старушка,
плачущая над «Грандисоном», названа им
«романтической» (т. I, стр. 120), разговоры
Грушницкого с Мери — сентиментальными прениями
(т. V, стр. 269), а сама Мери — чувствительной
барышней. Но вместе с тем, оказывается,
Грушницкий нравится «романтическим провинциалкам
до безумия» (т. V, стр. 242) и самый его приезд
на Кавказ — следствие его «романтического
фатализма» (т. V, стр. 243). Однако это
своеобразное смешение терминов не случайно. Оно
обусловлено действительной близостью романтизма
типа Жуковского к сентиментализму. Для
Лермонтова нет принципиальной грани между
поклонницей Грандисона и романтизма типа
Жуковского, а поклонников эффектных тирад в
стиле Марлинского Лермонтов, знавший
революционное творчество Байрона, одинаково
определит и словом «сентименталист», и словом
«романтик» — в том его значении, которое чуждо
«истинного романтизма» великого английского
поэта.
В ранних поэмах Лермонтова нетрудно найти
простые заимствования из «Обуховки» стареющего
Капниста и из произведений И. И. Дмитриева.
Однако более интересны и показательны случаи,
когда Лермонтов самостоятельно использует
особенности сентименталистской поэтики. Они
вошли в его «Кавказский пленник» как характерное
упоение персонажей своей чувствительностью: «В
одних слезах, в одном страдании отраду зрят они
свою».
Слезы часто встречаются на страницах его ранней
поэмы. В слезах, склонясь к главе юного
пленника, товарищи его несчастья оживляют юношу
водой. Сам герой вздыхает, проливает слезы,
горько плачет и рыдает на груди товарищей, и они
готовы вместе с ним плакать и страдать. Из его
груди вырывается вздох не тяжелый, но унылый, в
его «прелестных глазах» мелькают крупные слезы и
т. д.
Рассказ самого поэта и диалоги персонажей
обильно украшены восклицаниями: «Но, ах!
Утраченного счастья никто не мог уж возвратить».
В сентиментальном стиле порою создан и
«уменьшенный» пейзаж:
Дыханье ветерков проворных
И ропот ручейков нагорных
И пенье птичек по кустам...
В ранних стихах Лермонтова иногда встречается
фразеология, типичная для сентиментализма. Так,
например, выражение Лермонтова «питать
задумчивость» («Я здесь стою близ моря на скале;
стою, задумчивость питая», т. I, стр. 112)
перекликается с фразеологией карамзинского типа:
«Питать в груди чувствительность, покой»;
«чувствительность в груди питая, в сердцах у
всех людей я камни находил»1. Того же
происхождения частый в ранних стихах Лермонтова
образ человека, в раздумьи сидящего на могильном
холме или склоняющегося над могилой; мы найдем
его и у Карамзина и у Дмитриева.
Разумеется, сентиментализм, как и классицизм, не
мог играть существенной роли в поэзии даже
раннего Лермонтова. В этом отношении характерно
его стихотворение «Сосед» (т. I, стр. 314), в
котором поэт говорит о пленительной, тихой жизни
соседа, отделенной от него небольшим садиком;
поэта прельщает этот мир домашнего уюта, тишина
простой кельи, чуждой забот и светского веселья.
Но тут же Лермонтов выразительно добавляет
строки, совершенно чуждые сентиментализму:
И в этот миг таинственной отрады
Душа моя мятежная полна...
Мирная «отрада» сентиментализма лишь на «миг»
могла наполнить его «мятежную душу».
Перейти к чтению третьей
части>> |
