|
4
Среди предшественников и современников
Лермонтова была одна группа поэтов, которая
оказала сильнейшее влияние на его творчество,
причем следы этого влияния заметны не только в
созданиях ранних лет.
Замечательные слова Луначарского, назвавшего
Лермонтова последним и самым искренним эхом
декабризма, подтверждаются всем творчеством
великого поэта.
Знакомство с идеями декабристов и со стихами
декабристских поэтов было обусловлено биографией
Лермонтова, который еще в пору Благородного
пансиона проводил летние вакации в Середникове,
у вдовы Дмитрия Алексеевича Столыпина, брата его
бабушки, близкого к Пестелю. Другой брат
бабушки, Аркадий Алексеевич, был другом Рылеева.
К его вдове, Вере Николаевне, были адресованы
стихи поэта-декабриста. По всей вероятности,
произведения Рылеева имелись в семье Столыпиных.
Еще важнее другой путь ознакомления с запретной
поэзией — Благородный пансион при Московском
университете, сам Московский университет и те
тетради с вольными стихами, о которых говорит
Герцен в своих мемуарах «Былое и думы». Наконец
знакомство с поэзией декабристов дополнилось
личными встречами Лермонтова на Кавказе в 1837
г. с деятелями 14 декабря.
Если в творчестве Лермонтова не встречаем ясных
упоминаний о декабристах, то все же мысль о них
не раз отразилась в его стихах. В «Новгороде»
(1830) он упрекает «сынов славян», что они
«мужеством упали» (т. I, стр. 162) — слова,
обращенные, судя по контексту, вероятно, к
декабристам. В «Поэте» (1838) Лермонтов
вспоминает о временах, когда стихи поэтов
«воспламеняли» бойца для битвы (т. II, стр. 42),
— о временах Рылеева и Сенатской площади. Говоря
в «Последнем сыне вольности» об изгнанниках,
патриотах древней Руси и защитниках новгородской
свободы, он, видимо, вспоминает о тех, кто
томится в снегах Сибири, — о «горсти людей»,
которые, «увидев падший гром, не перестали
помышлять в изгнаньи дальнем и глухом, как
вольность пробудить опять» (т. III, стр. 113).
Непосредственное влияние этих поэтов сказалось,
однако, главным образом, в области тематики.
Разумеется, именно декабристы поддерживали в
Лермонтове пафос борьбы за свободу, ненависть к
деспотии, чувство революционного героизма, мысль
о значении подвига во имя свободы отечества.
Поэт вместе с узниками деспотизма ощущает себя
заточенным и чувствует в своем сердце
героический порыв к освобождению страны:
«Потеряв отчизну и свободу, я вдруг нашел себя,
в себе одном нашел спасенье целому народу» (т. I,
стр. 246). Этот революционный патриотизм
побуждал Лермонтова написать в «Сашке» строфы о
защите русской земли и борьбе с вражеским
нашествием (т. III, стр. 366). Любовь к родине
порождала историческую тематику, характерную для
творчества Рылеева, Одоевского, Марлинского и
др. «Напомнить юношеству о подвигах предков...
сдружить любовь к отечеству с первыми
впечатлениями памяти» — такова была задача
Рылеева как автора «Дум»1. Интерес к русской
истории ярко проявляется и в творчестве
Лермонтова.
Поэт обращается в своих созданиях к различным
эпохам русской истории. Его интересуют времена
Олега (отрывки 1829 г., т. III, стр. 59). Им
посвящал свое вдохновенье и Рылеев. Однако
лермонтовские отрывки о северных подвигах Олега
ни по содержанию, ни в текстуальном отношении не
совпадают с думой «Олег вещий», — о победе над
Царьградом. Но самый интерес к Олегу мог быть
вызван рылеевским стихотворением, впрочем, так
же, как и пушкинской «Песнью о вещем Олеге».
Среди отроческих замыслов Лермонтова имеются
прозаические наброски, начинающиеся словами:
«При дворе князя Владимира» (т. V, стр. 351 и
сл.). Редакция Полного собрания сочинений М. Ю.
Лермонтова в издании «Academia» готова видеть в
них «один из исторических замыслов Лермонтова»
(т. V, стр. 497). Это весьма неточно. Наброски
Лермонтова — план его волшебной оперы, жанра,
которым он в те годы увлекался. Здесь все чудеса
московской сцены, прельстившие воображение
отрока: поющий лебедь, говорящие вороны,
звенящий щит; здесь дева превращается в лебедя и
лебедь — в деву, на облаке появляется старец и
проч. Но любопытно, что всему этому Лермонтов
считает нужным придать некий исторический
колорит и отнести ее к временам Владимира.
В сознание поэта входила и третья историческая
тема — борьба с татарами. Эта тема
по-декабристски переплетается с мотивами
вольности: Мстислав (в отрывке № 20, т. V, стр.
355), герой, борец против врагов отчизны, идет в
битву во имя свободы: «Слыша рассказ о прежней
вольности, ему приходит в голову освободить
родину от татар». Характерно, что так же понята
борьба с татарами и в думе Рылеева «Дмитрий
Донской». Герой-воитель идет против врагов во
имя старинной вольности, дабы возвестить народу
«залог блаженства», «святую праотцев свободу и
древние права граждан» (Рылеев, 139).
В этих прозаических отрывках намечается
зарождение баллады Лермонтова о герое-воине,
который, будучи изранен, приходит в свой дом и
погибает у колыбели сына (ср. т. V, стр. 364, и
т. I, стр. 167). Здесь же — зерно монолога «Три
ночи я провел без сна» (т. I, стр. 245—246); в
прозаических отрывках этот зародыш монолога дан
в виде краткой ремарки: «Мстислав на кургане;
три дня он молился». Кстати следует отметить,
что в этих же отрывках заключено зерно ситуации
более поздней исторической повести Лермонтова —
«Вадим»: любовь к своей сестре, переходящая за
грань только братской нежности; сестра
Мстислава, как и в «Вадиме» Ольга, изменяет делу
своего брата и переходит на сторону врагов.
Но, разумеется, самой характерной для
вольнолюбцев 20-х годов исторической темой
является Новгород, старинная вольность которого
вдохновляла В. Ф. Раевского, Рылеева, А.
Одоевского, Пушкина, Языкова, Веневитинова и т.
д. Та же тема звучит и в лермонтовском
стихотворении 1830 г., которое и носит название
«Новгород» (т. I, стр. 162), и в приветствии
1832 г. «святой колыбели воинственных славян»
(т. I, стр. 363). Трактовка Новгорода здесь, кар
носителя древней вольности, совпадает со стихами
всех декабристских и декабристски настроенных
поэтов. Интересно, что выражение «колокол на
башне вечевой» (т. I, стр. 363) соединяет
юношеские стихи Лермонтова с его размышлениями
поры создания «Поэта» — о стихе, который некогда
«звучал, как колокол на башне вечевой во дни
торжеств и бед народных» (т. II, стр. 42). К
теме Новгорода относится и «Последний сын
вольности», где обработана легенда о Вадиме,
привлекшая внимание ряда поэтов; но наиболее
идейно близкие Лермонтову обработки Пушкина и
Рылеева не могли быть ему известны как
незавершенные и ненапечатанные в ту пору. Все
три поэта, не зная этого, одинаково разрешали
проблему образа Вадима, следуя, быть может, за
Княжниным, — автором трагедии «Вадим
новгородский», сожженной, по повелению Екатерины
II, за республиканские речи героя. Все три поэта
изображают героя древности как защитника древней
вольности, непреклонного борца за независимость
и свободу старинного Новгорода.
Воспроизводя прошлое для поднятия героических
настроений в сердцах современников,
поэты-декабристы восхваляли не только борцов за
свободу, но воспевали могилы убитых героев.
Могила бойца становится характерным образом у
поэтов декабристов. Ольга приводит сына к могиле
Игоря, храброго воителя, хотя и запятнавшего
свою славу алчбой к золоту. Поэт обращается к
отцу семейства, — пусть приведет он сына к
могиле мученика Волынского, верного сына
отчизны, гражданина, который, «забывши вовсе о
себе», был готов «всем жертвовать народу». В
ограде Хутынского монастыря, у могилы Державина,
сам Рылеев преисполняется героическим духом; не
надеясь на славу громкого певца, поэт готов все
же признать в себе рвение «к общественному
благу». Могила бойцов — тема ряда стихотворений
Лермонтова. Весьма интересно, что поэт к
стихотворению с этим названием приписывает слово
«дума» (т. I, стр. 164). Очевидно, Лермонтов
связывал с думами Рылеева свою «Могилу бойца» —
старого воина, перед которым некогда бледнели
враги и над которым теперь насыпан холм,
покрытый зеленым дерном. Поэт воспевает могилы
своих фантастических шотландских
предков-воителей, погребенных в пустынном замке,
на стене которого висит заржавленный меч (т. I,
стр. 188—189).
Самый образ поэта как у декабристов, так и у
Лермонтова отмечен чертами борца и выступает
зачастую как образ поэта битв, сурового барда.
Таким дан рылеевский — с неожиданными
героическими чертами — Державин, который всю
жизнь «вел борьбу с пороком» и был органом
истины священной. Таков Баян, рокочущий золотыми
струнами славу витязям, таков скальд А.
Одоевского, призывающий живых отомстить за
павших («Тризна»)1. Этот образ героического
певца перешел в стихи Лермонтова. Он появляется
в «Песне Барда», говорящей о том седом певце
дружин Днепра, который, узнав, что князь земли
родной внимает приказу ханов, бросает гусли на
землю и молча сокрушает их ногой (т. I, стр.
137—138). Он оживает в Ингелоте, который «поет о
родине святой», «поет о милой вольности» (т. III,
стр. 115).
Перед Лермонтовым и в пору его ранней учебы
(«Поэт», 1828), и в годы творческой зрелости
вставала проблема общественной роли поэзии. В
величайших созданиях своей лирики Лермонтов
выдвигает идеал гражданской поэзии. Он тоскует о
времени, когда стихи были нужны толпе, как чаша
для пиров, когда поэт возбуждал своим словом
«мысли благородные», когда он не был «осмеянным
пророком» («Поэт»).
Перед ним, поэтом и гражданином, всегда образ
грядущих поколений, чей строгий суд прозвучит
презрением над бесславной толпой его
современников («Дума», «Пророк»).
Это — круг мыслей и чувств декабристских поэтов.
Как на гражданина прежде всего смотрит на себя и
Рылеев. Он с гордостью говорит о том, что в нем
горит «любовь к общественному благу» (стр. 111).
Предугадывая формулу Некрасова, он готов
утверждать даже, что он «не поэт, а гражданин»
(стр. 200). А. Одоевский говорит о себе как о
народном певце, который поет не для сует.
Суровый Раевский, поэт-гражданин, считает
позорным петь любовь: «Любовь ли петь, где
льется кровь, где кат с насмешкой и улыбкой
терзает нас кровавой пыткой».
Этот круг идей ясно говорит о близости поэзии
Лермонтова к творчеству поэтов-декабристов. Но
эта близость главным образом
идейно-тематическая. Труднее отметить черты
сходства в текстах, в фразеологии, в образах
поэтов. Влияние отвлеченного словаря Рылеева
чувствуется в раннем стихотворении Лермонтова
«Жалоба турка».
Можно далее указать на сходство кое-каких
выражений и стихов в других произведениях
Лермонтова и Рылеева. Так, например, строчка из
«Умирающего гладиатора»: «Надменный временщик и
льстец его сенатор» — заставляет вспомнить
начальную строку знаменитого стихотворения
Рылеева «К временщику»: «Надменный временщик и
подлый и коварный».
Столь же малочисленны и сомнительны параллели с
А. Одоевским. Почти все они уже указаны Б.
Эйхенбаумом, главным образом в его предисловии к
изданию стихотворений Лермонтова в малой серии
«Библиотеки поэта». Эти параллели сводятся
преимущественно к установлению связи стиха
Лермонтова: «Он был рожден для мирных
вдохновений» (стих. 1830, 1832, 1839 гг.) со
строкой Одоевского: «Кто был рожден для
вдохновений»... (Одоевский, стр. 146). Помимо
данного примера следует отметить близость по
настроению, а отчасти и по словесным
формулировкам лермонтовского стихотворения
«Казбеку» («Спеша на север издалека») к
стихотворению Одоевского «Куда несетесь вы,
крылатые станицы?» — особенно к его
заключительной части. Чертами значительной
близости между собой отмечены стихотворение
Лермонтова «Спор» и стихотворение Одоевского
«Сен-Бернар», напечатанное в 1838 г. в
«Современнике» (т: X, отд. III, 167—169) за
подписью А. О. Прижизненных публикаций
произведений Одоевского было так мало, что
Лермонтов, очевидно, не мог не прочитать
стихотворения своего друга. Тема «Сен-Бернара» у
поэта-декабриста — победа человеческой воли над
первобытной мощью неприступных гор. В
значительной мере в этом стихотворении
предугадана ситуация «Спора». В стихотворении
Одоевского «по ребрам голых скал, где нет когтей
следов, где гнезд не вьют орлицы, идут полки с
доверьем за вождем». Пушки «в медных жерлах
взносят гром» на вершины непроходимых гор. И
тогда — «мрачнеет Сен-Бернар», он знает, что
пред ним — «чудный победитель», который
сокрушает все на своем пути. У Лермонтова дана
подобная же картина покорения Кавказа человеком,
от мощи которого не уберегут даже те скалы, «где
носились лишь туманы, да цари-орлы», — скалы и
орлы ассоциируются в сознании обоих поэтов.
Обобщенные упоминания о «медных жерлах»
корреспондируют с широкой картиной мощи
движущегося войска в стихотворении Лермонтова, у
которого тоже «идут все полки могучи», «батареи
медным строем скачут и гремят». Но одический
жанр-окрашенная славянизмами лексика (ранен,
глад, мраз) чужды стилю лермонтовского «Спора»,
в котором глубина раздумий сочеталась с четкой
изобразительностью и какой-то народной простотой
в складе стиха.
Следует добавить, что была сделана попытка
связать некоторые художественные особенности
поэзии Лермонтова с характерными чертами поэзии
Одоевского (см. вступительную статью т. Брискман
к собранию стихотворений Одоевского в Малой
серии «Библиотеки поэта»). Ярче и несомненнее те
следы, которые оставило в Лермонтове творчество
Марлинского, однако само по себе менее типичное
для эпохи декабризма.
В отрочестве Лермонтов заимствовал ряд строк из
стихотворной повести Марлинского «Андрей, князь
Переяславский». Вероятно, из стихотворения
Марлинского взят и знаменитый стих «Белеет парус
одинокий»1.
Существует ряд указаний о влиянии прозы
Марлинского на Лермонтова. Вполне возможно, что
некоторые детали лермонтовских пьес — сцена
дуэли в «Menschen und Leidenschaften»,
характеристика посетителей маскарадов, данная
Арбениным, даже фамилии Звездич и Штраль —
перешли к Лермонтову из повести Марлинского
«Испытание»2. Более существенно указание на то,
что в приподнятом, экзальтированном стиле
«Вадима» чувствуется влияние автора «Аммалат-Бека»3.
Говоря об отзвуках поэзии декабризма в созданиях
Лермонтова, мы не можем, однако, превращать
великого поэта в ученика Рылеева или Одоевского.
Дело не только в том, что воздействие
поэтов-декабристов сказывалось преимущественно в
тематике произведений Лермонтова, лишь изредка и
не очень ярко отражаясь в его образах, ритмах,
стихотворных формулах. Важнее, быть может, иное:
Лермонтов шире своих учителей в отношении
тематики. Декабристы, которые были «страшно
далеки от народа», почти не затрагивали в своих
стихах проблемы крепостничества. За исключением
«агитационных песен» ни Рылеев, ни А. Бестужев,
ни Одоевский не создали произведений о жизни
крестьянской подневольной массы. Лермонтов еще в
ранних своих созданиях вырвался из круга
ограниченной тематики декабристов. «Рабство», о
котором поэт говорит в «Жалобах турка» (1829),
имеет определенный социальный смысл. Его ранние
трагедии «Menschen und Leidenschaften» (1830) и
«Странный человек» (1831) полны гневного
возмущения против позора русской жизни, против
ужасов крепостничества.
В Лермонтове жило тяготение к народу и народной
жизни; оно отражалось в гениальных строках,
прославлявших русские просторы и полных любви,
«многим незнакомой», к русскому крестьянину
(«Люблю отчизну я»). Эти чувства запечатлены в
любовании поэта мужеством и мудрой простотою
русского солдата («Бородино») и трогательной
материнской нежностью неведомой казачки
(«Колыбельная песня»).
Они сказываются и в той любви поэта к фольклору,
— не к сказкам, пленявшим Пушкина, не к легендам
— источникам ранних повестей Гоголя, а к героике
народных исторических песен и былин, которые не
тронули творческого воображения Рылеева и
значительно меньше влияли на вдохновение
Одоевского.
Но, даже оставаясь в кругу декабристской
тематики, Лермонтов по-своему разрешал проблемы,
волновавшие Рылеева и А. Одоевского. Автор
«Зосимы» и создатель «дум» не пытался
воссоздавать прошлое в полноте его исторического
колорита. В «Святославе» «младой гусар» стоит на
часах, гремит вестовая пушка, и войска «белого
царя» покрывают «берега Дуная». Одной и той же
любви к отчизне исполнен Олег, Курбский и
Державин. Ольга при могиле Игоря говорит тем же
языком, что и люди других эпох — Богдан
Хмельницкий и Наталия Долгорукова. Лермонтов уже
знает то, что еще не интересовало декабристов;
он внимательно читал «Бориса Годунова» и
«Капитанскую дочку» Пушкина. Его Иоанн Грозный —
образ XVI в.; поэт видит быт старинного
Замоскворечья, лавки купцов, низенький дом
священника, девушек, стоящих у калитки («Песня
про купца Калашникова».)
Самые приемы изображения персонажей глубоко
различны у Рылеева и Лермонтова. Для автора
«дум» достаточно показать героичность сердца его
персонажей. Герои все — Мстислав, Михаил
Тверской, Дмитрий Донской, Глинский, Рогнеда.
Меняется обстановка, ситуация, возраст, пол, но
характеры остаются те же. Герои не знают
колебаний, охватившее их единое чувство не
сочетается ни с каким иным стремлением.
Героизм же лермонтовских персонажей не мешает им
быть людьми, наполненными всем богатством
человеческих страстей. В известной мере это
заметно даже в герое поэмы «Последний сын
вольности». Вадим не только освободитель родного
края от чужеземного владычества, но и пламенный
юноша, влюбленный в красавицу Леду; и убивает он
Рюрика не только как поработителя, но и как
осквернителя чистоты любимой девушки. В своих
лучших поэмах Лермонтов поднялся до той тонкости
и силы в обрисовке человека, которые не были
известны поэтам-декабристам. Учась у них,
проникаясь духом их революционного протеста,
Лермонтов как поэт блеском своего стиха,
художественной выразительностью, глубиной
анализа человеческого сердца далеко превзошел
своих учителей.
Перейти к чтению пятой
части>> |
