|
III
Наибольший интерес из хранящихся в Отделе
рукописей списков «Демона» представляет список,
под № 3151, сделанный рукой В. Г. Белинского. Он
рисует отношение к поэме одного из самых
замечательных читателей того времени.
Это тетрадь в зеленом сафьяновом переплете
(размер 21,9×17,7), с золотым тиснением в виде
орнамента, окаймляющего переплет, и с золотым
обрезом. В середине переплета золотом вытиснено
заглавие: «Демон. Поэма Лермонтова». Внизу
буквы: М. О. Переплет подклеен белой муаровой
бумагой. В тетради 37 лл. Рукой Белинского
исписано 35 лл., два листа остались чистыми и
ненумерованными. На последних четырех листах,
нумерация которых начата заново (лл. 1—4),
переписаны некоторые варианты поэмы с
пояснениями Белинского. На обороте внутренней
обложки следующая надпись рукой Г. А. Джаншиева,
датированная августом 1891 г.:
«Настоящий манускрипт весь собственноручно
написан В. Г. Белинским в 1842 г. для своей
невесты Марии Васильевны Орловой. После смерти
ее, последовавшей в 1890 г., рукопись перешла к
сестре покойной Марии Васильевны — Аграфене
Васильевне, с которой я познакомился в конце
1890 г. в бытность свою на о. Корфу. Летом 1891
г. А. В. Орлова прислала мне этот манускрипт для
принесения в дар Румянцевскому Музею.
Григорий Джаншиев. Москва, Август 1891 г.».
В отчете «Московского Публичного и Румянцевского
музеев за 1892 г.» (стр. 72) дано описание этой
тетради и упомянуто, что список Белинского был
использован в издании «Демона» Кушнерева и
Прянишникова, а сопроводительное письмо
Белинского к М. В. Орловой было напечатано Г. А.
Джаншиевым в сборнике «Помощь голодающим» М.
1892 г.
Во II томе Сочинений М. Ю. Лермонтова, изд. И.
М. Кушнерева и К° и книжного магазина П. К.
Прянишникова (М. 1891 г.), «Демон» напечатан по
тексту, близкому к карлсруйскому изданию, а в
конце тома, в примечаниях, сделанных П.
Канчеловским, приведены разночтения списка
Белинского и публикуемого текста. Приведены
также варианты, указанные Белинским, и пояснения
к ним.
Список Белинского имел специальное назначение.
Он делался для М. В. Орловой, в то время
классной дамы Александровского института в
Москве, с которой Белинский уже в течение 7 лет
поддерживал дружеские отношения, а теперь
задумал на ней жениться. Поверенным своим он
выбрал старого друга, В. П. Боткина, который жил
в это время в Москве и должен был передать М. В.
«заветную тетрадь». Письма Белинского к Боткину
по этому поводу полны волнений, надежд и
робости. Подарок М. В. Орловой он готов был
считать с своей стороны «дерзостью», но связывал
с ним большие надежды.
«Коротко и ясно Боткин: я схожу с ума, и свались
мне с неба тысяч около десяти... зови попов...
Отдам «Демона» своего в хороший переплет и
препровожу с «посланием» — будь, что будет, а
надо завязать узел и пусть судьба развязывает
его, как хочет — хуже не будет». (17 марта 1892
г.)
Переписка «Демона» была закончена 16 марта 1842
г., тетрадь отдана в красивый переплет и 4
апреля послана в Москву на имя В. П. Боткина,
который, «не распечатывая посылки», должен был
передать ее по назначению; потом, под каким-либо
предлогом, вторично зайти к М. В. Орловой, чтобы
посмотреть, каков будет результат «дерзкого
послания».
«Известие о доставлении посылки жду, как черт
знает чего. Не глупец ли! Так мало надеялся, или
— лучше сказать — так холодно, спокойно и
уверенно не недеялся, и так еще суетиться и
ребячиться! Так то играет нами жизнь!» — писал
Белинский Боткину в апреле 1842 г.2
Сопроводительное письмо от 4 апреля 1842 г.,
ошибочно датированное Белинским 4-м марта, было
написано на красивом листе почтовой бумаги с
вытисненным на 1-й странице орнаментом
(фототипию его см. в сборнике «Помощь
голодающим», 1892). Как видно из этого письма,
предлог для подарка М. В. Орловой был выбран
Белинским, — благодарность за вышитый для него
бумажник.
«Мне стало немножко совестно, — писал Белинский,
— когда, раскрывши довольно красиво обделанную
тетрадку, я вдруг увидел свои каракули,
дико-странные и безобразные, подобно мне самому;
но если я узнаю (разумеется, от вас самих), что
вы в этих каракулях увидели именно то, что
должно в них увидеть — желание небольшим и
приятным для меня трудом выразить вам мою
благодарность за ваше незаслуженное мною
внимание ко мне, — то нисколько не раскаюсь в
том, что не нанял для переписки поэмы хорошего
писца».
В. П. Боткин лично исполнил поручение друга и в
письме от 22 апреля 1842 г.3 дал, как того
требовал Белинский, полный отчет о своем
посещении М. В. Орловой.
Повидимому, список «Демона» оправдал возлагаемые
на него надежды. Летом 1843 г. Белинский ездил в
Москву для свидания с М. В. Орловой, сделал ей
предложение, а в ноябре 1843 г. женился.
В тот момент, когда Белинский в марте 1842 г.
переписывал «Демона», в руках у него было два
списка поэмы.
Помимо того, что об этом свидетельствуют
варианты, данные в конце тетради, имеется и
прямое указание в письме к Боткину от 17 марта
1842 г.: «Я только вчера кончил переписывать его
«Демона» с двух списков, с большими разницами».
Кроме того, возможно, что Белинский, ближайший
сотрудник «Отечественных записок», был знаком и
с «корректурой Краевского», сохранившейся после
цензурного запрещения и представляющей собой
вариант 2-й редакции поэмы. Таким образом,
Белинский мог в это время видеть несколько
вариантов «Демона». Тем больший интерес
приобретает вопрос о том, какому списку отдано
было им предпочтение.
Белинский не написал специальной статьи о
«Демоне» и не дал его разбора в своих больших
статьях о Лермонтове 1840 г. и 1841 г., так как
поэма не появлялась в печати. Но выбранный им
список поэмы и его история могут в значительной
степени заполнить этот пробел.
Два списка «с большими разницами», которые
лежали перед Белинским в марте 1842 г., были
вариантами обеих редакций «Демона». И из этих
двух редакций Белинский отдал предпочтение
первой, так как именно ее он списал, а вторую
дал в вариантах, т. е. он поступил как раз
обратно тому, что принято было впоследствии
большинством редакторов Лермонтова.
Все наиболее характерные особенности 1-й
редакции «Демона» в списке Белинского налицо.
VI глава I части (Танец Тамары), I глава II
части (обращение Тамары к отцу), V гл. III части
(настроение Тамары в монастыре) — даны у
Белинского как в 1-й редакции. В главе IX II
части в монологе «Демона» («Зачем,
красавица...») имеется 6 строк, а в «клятве»
Демона — 4 строки, выпущенные во 2-й редакции,
но сохранившиеся в 1-й.
Различное содержание обеих редакций главным
образом сказалось в последних главах поэмы.
В списке Белинского точно воспроизведено
окончание 1-й редакции. Ангел спускается к
покинутой могиле и «приникает» к ней «с усердною
мольбой»; мимо проносится Демон. Окончание 2-й
редакции («В пространстве синего эфира») дано
лишь в варианте.
Нельзя, однако, утверждать, что у Белинского был
точный список авторизованный копии «Демона» 1838
г., так как между ней и списком Белинского
имеются довольно многочисленные, хотя по смыслу
и не существенные, разночтения. У него был один
из вариантов этой редакции поэмы1.
О втором списке «Демона», который был в руках
Белинского в 1842 г., свидетельствуют варианты,
приведенные им в конце текста (стр. 1—4), со
следующим примечанием: «Так как поэма эта была
автором переправляема, то в различных списках,
ходящих по рукам, некоторые места в ней более
или менее разнятся между собою. Здесь
прилагаются все такие места поэмы».
Судя по приведенным Белинским отрывкам (их всего
10), другой его список был одним из вариантов
2-й редакции, приближающийся к тексту,
положенному в основу карлсруйского издания 1857
г.
В конце тетради приведены все наиболее
существенные разночтения выбранного Белинским
текста с 2-й редакцией поэмы. Здесь целиком
переписан диалог Тамары и Демона о боге («он
занят небом, не землей»), XVI глава («В
пространстве синего эфира»...), XIII глава
(Тамара в гробу), V глава (настроение Тамары в
монастыре).
Кроме того, в пометках Белинского сохранились
следы критического отношения к переписываемому
тексту. Приведя среди вариантов слова Тамары,
выключенные им из основного текста («Нет! дай
мне клятву роковую»...), Белинский поясняет:
«было выпущено за бессмысленностью».
Быть может, ни одно произведение русской
литературы не было воспринято Белинским так
эмоционально, с таким глубоким личным
потрясением, как «Демон». В письме к Боткину от
17 марта 1842 г. он писал: «со мною сделалась
новая болезнь — не шутя. Ноет грудь, но так
сладко, так сладострастно... Словно волны
пламени то нахлынут на сердце, то отхлынут
внутрь груди; но эти волны так влажны, так
освежительны... Ощущение это давно мне знакомо;
но никогда оно не бывало у меня так глубоко, так
чувственно, так похоже на болезнь. Особенно оно
овладело мною, пока я писал «Демона». Странный я
человек: иное по мне скользит, а иное так
зацепит, что я им только и живу. «Демон»
сделался фактом моей жизни, я твержу его другим,
твержу себе, в нем для меня миры истин, чувств,
красот».
Это эмоциональное отношение Белинского к поэме
Лермонтова объясняется тем, что знакомство с ней
совпало у него с глубоким переломом в его
убеждениях, когда он стоял перед окончательным
разрывом с философией «разумной
действительности» и терял веру в «объективную
осмысленность жизни». Содержание же 1-й редакции
«Демона», с ее ясно выраженным дуализмом и
неразрешенной борьбой, с подчеркнутым моментом
борьбы с небом и сомнения в его «правде», было
созвучно новому, протестующему против «разумной
действительности» и «разумного сознания»,
настроению Белинского.
Начало этого кризиса отразилось еще в первых
больших статьях Белинского о Лермонтове («Герой
нашего времени» — «Отечественные записки» 1840,
№ 6, и «Стихотворения М. Ю. Лермонтова» —
«Отечественные записки» 1841 г., т. XIV); но оно
с особенной отчетливостью выразилось в его
окончательных суждениях о Лермонтове, которые
непосредственно связаны с зеленой сафьяновой
тетрадью. Ведь именно последние главы «Демона»,
взятые Белинским в первой редакции, повлияли на
его окончательные оценки Лермонтова, и выражены
они в переписке с Боткиным по поводу только что
законченного списка поэмы.
«Лермонтов далеко уступает Пушкину в
художественности и виртуозности, в стихе
музыкальном и упруго-гибком, — писал Белинский
Боткину 17 марта 1842 г., — но содержание,
добытое со дна глубочайшей и могущественной
натуры, исполинский взмах, демонский полет — с
небом гордая вражда, — все это заставляет
думать, что мы лишились в Лермонтове поэта,
который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина.
Надо удивляться детским произведениям
Лермонтова... это сатанинская улыбка на жизнь,
искривляющая младенческие еще уста, это «с небом
гордая вражда», это — презрение рока и
предчувствие неизбежности. Все это детски, но
страшно — сильно и взмашисто. Львиная натура!
Страшный и могучий дух!.. Да, Боткин, глуп я был
с моею художественностью, из-за которой не
понимал, что такое содержание».
Через несколько дней Боткин, в ответном письме к
Белинскому, высказывал свой взгляд на
Лермонтова, с которым Белинский согласился «до
последней иоты» (в письме от 4 апреля 1842 г.).
«Да, пафос его, как ты совершенно справедливо
говоришь, есть «с небом гордая вражда». Другими
словами, отрицание духа и миросозерцания,
выработанного средними веками, или, еще другими
словами — пребывающего общественного устройства.
Дух анализа, сомнения и отрицания, составляющий
теперь характер современного движения, есть
ничто иное, как тот диавол, демон — образ, в
котором религиозное чувство воплотило врагов
своей непосредственности».
Несколько раз потворенный Белинским стих — «с
небом гордая вражда», в котором, по его мнению,
выражен основной смысл поэзии Лермонтова,
имеется только в 1-й редакции «Демона»,
переписанной Белинским. Также «сатанинской
улыбке на жизнь», «презрению рока», о которых
говорит Белинский в своем письме к Боткину,
соответствуют стихи из XIII гл. 1-й редакции об
улыбке, застывшей на лице мертвой Тамары («что в
ней — насмешка ль над судьбой, непобедимое
сомненье, иль к жизни хладное презренье»),
которые были выпущены Лермонтовым во 2-й
редакции поэмы. Так непосредственно связаны
последние суждения Белинского о Лермонтове с 1-й
ред. поэмы «Демон», переписанной им
собственноручно в марте 1842 г.
—————— |
